http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Невская "Эвридика" Печать Email

Ибрагим Джабиров

/Отрывок из неопубликованной книги «Со щитом и на щите»/

 

Служба Тапы Орцуевича в Конвое шла своим чередом, карьерному росту ничто не мешало, и Петербург уже стал для него таким же родным и близким, как Грозный и Владикавказ.

В семье сестры Селимы тоже всё складывалось как нельзя лучше. Её мужа – генерала Эрисхана Алиева, доблестного и перспективного военачальника, увенчанного лаврами героя Русско-Японской войны, – по высочайшему приказу оставили на Дальнем Востоке, вначале командующим артиллерией VII Армейского корпуса, а затем в должности генерал-губернатора Приамурья, с исполнением обязанностей начальника всех сухопутных и морских войск, дислоцированных в Николаевском укрепрайоне, крепости де-Кастри и во всех населенных местах по Амуру от его устья до Мариинска включительно, на правах командующего корпусом.

Эксан, старший из племянников Тапы, окончив Михайловское артиллерийское училище по первому разряду и успевший повоевать на Дальнем Востоке, оканчивал предпоследний курс Николаевской Академии Генерального штаба.

Младший – Эглар – поступил в Военно-инженерное училище, как и намечал раньше, и в учебных успехах старался не отставать от старшего брата.

В первые годы службы молодой офицер-конвоец с головой окунулся в полную приключений и всяческих соблазнов жизнь петербургских лейб-гвардейцев, но, при каждом удобном случае, он не забывал хотя бы на минутку заскочить в родной алиевский дом, в котором он был теперь, в отсутствие Эрисхана Султановича, и попечителем, и главой.

В большинстве своём, в любом семействе наибольший контакт бывает между людьми, близкими по возрасту. Так складывались отношения и между Эксаном и Тапой, так как племянник был по возрасту младше своего дяди всего лишь на один год.

Хотя между родственниками такого рода у чеченцев бывает множество щепетильных поведенческих нюансов, которые приходится соблюдать, но это не мешало им быть и хорошими друзьями, и единомышленниками, и вместе участвовать во многих затеях и приключениях.

К тому же, с первых дней пребывания в Петербурге, Эксан стал его незаменимым лоцманом в этом огромном городе. Родившийся и выросший в Петербурге, племянник знал здесь каждый дом, улицу, проспект и все достопримечательности северной столицы. Мог рассказывать часами об архитектурных достопримечательностях, многочисленных памятниках, напоминающих о знаменитых персонажах или событиях российской и мировой истории.

Приезжавшие с Кавказа знакомые и даже родственники воспринимали его имя с каким-то недоумением, так как такого имени не существовало там ни у одного народа.

На самом деле, при рождении он был наречён его дедом Султан-Гиреем – Ихсаном, но здесь, в инородной славянской среде, это имя воспринималось в непонятном смысле, понимаемом, как чей-то сан. Поэтому в метрической записи и других документах, по настоянию чиновников, оно было трансформировано в легко произносимое – Эксан. Родители, взвесив все за и против, особо не стали упорствовать. Так он и стал Эксаном.

Очередной отпуск поручика Чермоева на 1907 год вышел на середину лета, но на этот раз он решил не делить его между Чечнёй и Осетией, а остаться в Петербурге.

Получив отпускное предписание, он вернулся к себе на квартиру, наскоро позавтракал и решил поехать к Алиевым – сообщить им о своём решении и заодно подумать с Эксаном о том, где бы поинтереснее провести первый день отпуска, ну, и заодно вдали от глаз сестры Селимы отметить это событие бокальчиком шампанского.

«Только бы Эксан оказался дома! – думал он, подъезжая к алиевскому дому, – воскресенье ведь. Может, не ринется хоть сегодня в библиотеку?» Поставив перед собой цель окончить Академию Генерального штаба непременно по первому разряду, старший сын генерала Алиева буквально стал отшельником, дни и ночи проводя за учебниками, оперативными картами и военными справочниками.

К великой своей радости, родственного друга Тапа застал дома. Когда дядя неслышно прошёл в гостиную, тот лежал на диване и был всецело поглощён чтением какой-то статьи из «Петербургской газеты».

Поручик молча на цыпочках придвинулся сзади и взглянул на название статьи. В верхнем левом углу каллиграфическим шрифтом с завитушками был выведен броский заголовок «Триумф «Несравненной». В середине статьи красовался оригинальный снимок знаменитой петербургской прима-звезды певицы Анастасии Вяльцевой.

– Уж не влюбился ли мой племянник в любимицу публики? – подал голос Тапа.

Эксан от неожиданности слегка вздрогнул, мигом соскочил с дивана и, густо покраснев, отбросил газету на журнальный столик. Затем, спохватившись, по-кавказски обнял гостя. А Тапа упорно не отводил свой взгляд от газеты и, как догадался Эксан, ждал от него ответа. Парень снисходительно улыбнулся и с наигранным возмущением произнёс:

– Бог с тобой, дорогой дядюшка, она замужняя женщина… Хотя, тем не менее, кто в неё только ни влюблён.

– Вот так сюрприз! Как это замужняя? Насколько мне известно, она абсолютно свободная женщина, – не соглашался Тапа, ничуть не сомневаясь в своей правоте.

Эксан с довольной улыбкой на лице произнёс:

– В этом убеждён и весь Петербург, как и ты.

– Тогда я ничего не понимаю, – замялся Тапа. – Хотя мне не приходилось бывать на её концертах, но, как мне рассказывали мои однополчане, возле неё не замечено до сих пор ничьё сколько-нибудь подозрительное присутствие, чтоб можно было заподозрить в волокитстве.

– Конечно, она действительно не состоит с кем-нибудь в официальном браке, но у неё есть гражданский муж – капитан Бискупский Василий Викторович.

– Подожди-ка, подожди-ка, – оживился Тапа, не тот ли это Бискупский, который за два года до моего поступления окончил с отличием нашу «Славную школу», занесён на мраморную доску и выпущен в лейб-гвардии Конный полк?

– Он самый и есть,– подтвердил Эксан.

– Откуда такая уверенность, ты разве знаешь его?

– Да, я лично знаком с Василием Викторовичем. Вместе воевали в Маньчжурии, вместе лежали в госпитале в Харбине. Там я познакомился и с этой замечательной женщиной.

– Она-то откуда взялась там? – удивился Тапа.

– Видишь ли, – продолжил Эксан, – Анастасии Дмитриевне долго удавалось скрывать и оберегать от чужих глаз всё, что касалось её любви к Бискупскому.

– Но зачем? – воскликнул Тапа.

Эксан грустно усмехнулся:

– Она не хотела портить военную карьеру любимому человеку. Он же ведь знатный дворянин из древнего польского шляхетского рода, к тому же, офицер лейб-гвардии. Красотой и талантом Анастасии Дмитриевны пленён весь Петербург, но, тем не менее, её мещанское происхождение делает невозможным такой союз. Поэтому они все эти годы жили тайно, как муж и жена. Однако обстоятельства вдруг сложились так, что эта тайна стала достоянием публики.

– Значит, где-то проявили неосторожность? – заметил Тапа.

– Причина была в другом, – продолжал Эксан, – с началом войны Бискупский перевелся во 2-й Дагестанский полк и отбыл на театр военных действий с Японией. В одном из боёв, почти одновременно со мной, он был ранен.

Узнав об этом, Вяльцева прервала концерты и, не мешкая, отправилась в Маньчжурию ухаживать за любимым. На свои деньги Анастасия Дмитриевна снарядила санитарный поезд и устроилась сестрой милосердия в полевом госпитале в Харбине. Выхаживала не только своего жениха, но и всех, кто был ранен вместе с ним, в том числе, и меня. Вот такая вот штука, мой дорогой дядюшка!

Тапа молча взял со столика газету и стал внимательно всматриваться в снимок знаменитой певицы, но уже с нескрываемым интересом, предполагая много интересного и загадочного в её судьбе.

– Нравится? – спросил с еле скрываемой улыбкой Эксан.

– О чем ты спрашиваешь! Как может не нравиться такое классическое совершенство! – воскликнул Тапа.

– Ты бы хотел побывать на её концерте?

– Хотел бы – не то слово! Жажду!

– Что ж, это можно устроить, – обрадовал его Эксан. – Ты тут поскучай немного без меня, я быстро оденусь и мы с тобой заедем в Мариинский театр, там у меня знакомый администратор, узнаем у него, где сегодня выступает наша примадонна. А пока почитай эту статью. Там найдёшь много интересного о ней, и это тебе пригодится на случай, если нам удастся пообщаться с ней.

С этими словами он направился в свою комнату.

– Ты думаешь, что будет возможность даже побеседовать с ней? – бросил вдогонку Тапа.

– А почему бы и нет?! – услышал он в ответ.

Оставшись наедине, он принялся с большим интересом за чтение и, действительно, узнал много интересного о знаменитой певице. Некоторые подробности биографии можно было бы опустить, но видимо автору почему-то хотелось подчеркнуть, что её восхождение к невиданному успеху и популярности начиналось почти от самых социальных низов.

Сравнивая её с Венерой, рожденной из пены морской, любитель сенсаций прозрачно намекал на то, что мать её была простой прачкой. И что только ни прилепил к её изящным пальцам этот газетный эквилибрист: и помойное ведро, и половую тряпку и тяжелые утюги. Тут же отмечалось, что многие факты биографии Вяльцевой остаются окутанными тайной и что её крестьянское происхождение сомнительно, так как бытует легенда, что она и двое её братьев являются, якобы, побочными детьми графа Орловского.

А дальше шла безрадостная хроника её пути к ослепительной славе. Поиски, пробы, ошибки, испытания, с которых начинала тринадцатилетняя талантливая девочка и которые дали блестящие результаты к 20 годам, оказались связанными с незаурядными личностями музыкальной культуры: Вельской, Ленчевским, Здановичем-Борейко, Холевым, Сонки, братьями Елисеевыми. Имела там место и непродолжительная учеба в Италии.

Чтобы читатель имел представление о той громадной масштабности её концертной деятельности и ошеломляющем успехе, которым она пользуется, автор проиллюстрировал это на небольшом примере из её выступлений в Москве.

В нём вырисовывалась такая картина. Предчувствуя возможный ажиотаж на её концерте, однажды перед одним из её концертов московский градоначальник велел стянуть полицию к залам, где будет выступать певица. В фойе и зале дежурили жандармы.

После нескольких часов восторги неистовствующей публики достигли наивысшего накала. Когда Вяльцева стала спускаться с заваленной цветами сцены, молодёжь с галерки, в основном, студенты, бросились по лестницам вниз вслед певице. Жандармы, на всякий случай стали стеной между нею и ими. Тогда рвавшаяся к своему кумиру молодёжь начала крушить мебель.

Такое повторялось и в других местах. Дело дошло до того, что владельцы залов стали брать с организаторов её концертов залог за мебель.

Далее автор отмечал, что никакой программы вечеров певица не готовила и исполняла все те песни своего репертуара, о которых просила публика. Особенно тронуло Чермоева сообщение, сделанное газетой просто так, как бы между прочим, о благотворительной щедрости этой необыкновенной женщины.

«Значит, эта искренняя любовь сограждан к певице вызвана не только её красивой внешностью, изумительным голосом и безупречным вкусом, но и безмерной добротой и настоящим патриотизмом, – думал он. – И как её хватает и на материальное обеспечение экспедиции Седова к Северному полюсу, и на строительство приюта для рожениц в Алтухово, и на полное восстановление двух сгоревших деревень в Виленской губернии, и на крупные концерты в пользу голодающих студентов, и на средства для стипендий одаренным студентам Петербургского университета?..»

Тем временем в гостиной появился весь сияющий и нарядный Эксан и они, не мешкая, вышли и поехали в Мариинку, узнавать, где концертирует Вяльцева.

Оказалось, что в этот день у неё намечен благотворительный концерт в пользу петербургских детских приютов в большом зале Сестрорецкого дворца. Покатили туда. О билетах нечего было и думать. Их обычно раскупали задолго концерта втридорога, а то ещё дороже.

 

Единственный человек, который мог им обеспечить хорошие места в одной из верхних лож, был Бискупский. Вначале друзья вошли в переполненное нарядной публикой огромное фойе и медленно двинулись вглубь, внимательно всматриваясь в мужские лица. Пестрели гусарские, гренадерские, артиллерийские мундиры. Заметили невдалеке нескольких конногвардейцев, но Бискупского среди них тоже не оказалось.

«Он должен быть на площадке перед входом вместе со своим ординарцем, которого он подошлёт к ней с цветами прямо к экипажу. Как же я не догадался сразу», – подумал Эксан и тут же потянул за локоть Тапу. Оба двинулись к выходу.

– Ты куда меня тащишь? – не понял Чермоев.

– Давай поспешай, сейчас скажу. Я знаю, где он наверняка должен быть, – добавил Эксан на ходу, продолжая внимательно всматриваться в лица толпящихся на площади, прилегающей к дворцу. – А вон и он, – сообщил он, стрельнув глазами вправо, и они двинулись туда.

Тихо подошли сзади к Бискупскому, стоявшему в первых рядах встречающих Вяльцеву. Рядом с ним стоял его ординарец с корзиной алых роз. Эксан наклонился к уху конногвардейца и тихо произнёс:

– Здравия желаю, Василий Викторович!

Тот мгновенно обернулся и просиял:

– Эксан, дружище! Откуда ты?

– Я не один, со мной мой дядя. Познакомьтесь.

Тапа при этих словах сделал шаг вперед, слегка щелкнул каблуками, представился:

– Поручик Тапа Чермоев!

– Капитан Василий Бискупский, – представился жених Анастасии и тут же спросил, – Вы действительно дядя Эксана?

Тапа понимающе улыбнулся:

– Я старше племянника всего лишь на один год…

Бискупский крепко пожал руку ему руку:

– Ну, тогда всё понятно. Вы уж извините меня…

Тем временем послышался звон подков подъезжающего экипажа, и Эксан быстро прикинул в уме разумный ход дальнейших действий.

– Василий Викторович, я полагаю, будет разумнее, если Ваш роскошный букет поднесет боевой товарищ из генштаба, то есть я... Ваш ординарец не обидится, надеюсь, так как ему часто выпадает такое счастье. Вы же по-прежнему сохраняете инкогнито?

– Это было бы здорово, – согласился Бискупский. – Евлампий, – обратился он к ординарцу, – передай поручику цветы.

Анастасия, восседавшая, как королева, на роскошном сидении экипажа, издали всматривалась в толпу своих обожателей. Её интересовало среди них только одно лицо. Публика восторженно зааплодировала. Слышались крики «Браво, Анастасия! Браво, несравненная!» Кто-то кинулся вослед экипажу и сорвал с неё накинутый на плечи легкий шарф, который тут же десятки рук разорвали на куски и расхватали на память.

Зная, что Бискупский не будет прятаться в толпе, а будет стоять непременно в первом ряду живого коридора, она пробежалась взглядом по обеим сторонам, и тут же её взор выделил из этого пышного многоцветья знакомый до боли конногвардейский мундир любимого.

Когда экипаж поравнялся с Бискупским, она заметила, как Евлампий передает цветы представительному офицеру-генштабисту, лицо которого показалось ей очень знакомым, и тот, резко отделившись от товарищей, шагнул к дверце её экипажа и передал ей цветы со словами: «Мы по-прежнему любим и восторгаемся Вами, милейшая Анастасия Андреевна!»

Когда он произносил эти слова, она неотрывно смотрела на Бискупского и знала, что эти слова звучат от его имени. Певица с трудом оторвала свой взор от любимого и, одарив Эксана тёплой родственной улыбкой, слегка наклонилась к нему и тихо прошептала:

– Я рада, что и Вы здесь, Эксан. Не уходите после концерта. Будем ужинать у меня.

– Хорошо, – ответил он так же тихо, и экипаж проследовал дальше, по усыпанной лепестками роз дорожке.

Когда он вернулся на место, Бискупский незаметно для других крепко пожал ему руку:

– Всё получилось как нельзя хорошо. Что она сказала?

– Просила нас не уходить после концерта. Сказала, что ужинать будем вместе.

– Прекрасно! – воскликнул капитан, – Значит, поедем на вокзал.

– Что так? Анастасия Андреевна уезжает на гастроли? – спросил Тапа.

Лицо Бискупского приняло заговорщическое выражение:

– Позвольте пока не отвечать Вам? – сказал он как можно мягче, чтобы не обидеть Чермоева.

Тапа недоумённо пожал плечами:

– Как Вам будет угодно.

Настроение капитана заметно поднялось. Как он того и желал, его присутствие для публики осталось почти незамеченным.

Зато Эксану позавидовали многие. Ведь она одарила его очаровательной улыбкой и даже что-то сказала ему при этом.

Оставив публику перешептываться, офицеры проследовали в зал. На ходу Бискупский сообщил, что его сослуживцы из конногвардейского полка, которые должны были быть с ним сегодня здесь, не смогли приехать на концерт из-за непредусмотренного дежурства и те несколько мест в гостевой ложе, которые он закупил загодя, были теперь в их распоряжении.

Офицеры удобно расположились в ложе, вооружились театральными биноклями и стали ждать открытия занавеса.

Чермоев тем временем незаметно окинул изучающим взглядом боевого товарища Эксана.

Василий Викторович больше походил на прусского немца, чем на южного славянина. Видимо, в его жилах больше было немецкой, нежели польской или русской крови. Умные карие глаза, обрамленные дугами мягких тёмных бровей, правильной формы нос с едва заметной горбинкой в середине, широкий волевой подбородок и матовая кожа продолговатого лица, на крепкой мускулистой шее, делали его похожим на скандинавских викингов. На широкогрудой, ладно сбитой фигуре конногвардейская форма смотрелась очень эффектно. Не мудрено, что именно такому молодцу суждено было завладеть умом и сердцем этой всеобщей любимицы, подумал Тапа.

В этот момент слегка качнулся занавес и в быстро увеличивающемся его проёме появилась строгая фигура конферансье, облаченного в черный фрак.

Лихо крутанув ус, он надменно взглянул в зал, изучая общий настрой публики, переждал паузу и в моментально наступившей тишине торжественно изрёк:

– Несравненная Анастасия Вяльцева!

Зал взорвался бурными аплодисментами. В это время две бархатные половины занавеса полностью отошли в стороны, и зал, наэлектризованный трепетным ожиданием, взревел от восторга, когда на середину красочно оформленной сцены прошла любимица петербургской публики.

Как умная женщина, обладавшая отменным вкусом, она с первых шагов на большую сцену правильно «угадала» свой сценический образ. В одежде предпочитала белые и светлые тона.

И на этот раз она была одета в белое шелковое платье, отделанное розовым тюлем: на плече ветка белой гортензии, а лиф был усыпан бриллиантами, рубинами, сапфирами и жемчугами.

Её прекрасному лицу, с атласной матовой кожей, придавала античность круговая корона густых светло-каштановых волос, собранных наверху в незаметный узел.

Бискупский склонился к уху Чермоева и шепотом пояснил:

– Настя – большой психолог. Прежде чем составить свой репертуар, она долго изучала капризы публики, её предпочтения, пристрастия… Сейчас, как ты знаешь, все увлечены романсами, и она сумела подобрать свой романсный букет в таком разноцветии душевных эмоций, что курс её певческого «лечения», к тому же, облагороженного проникновенными стихами, возвращает к жизни многие разбитые сердца и помогает справиться с потерей любой надежды. Именно романсы и принесли ей звание «Несравненной». Впрочем, давайте слушать.

 

Когда в 1904 году начался граммофонный бум, его эхо прокатилось и по войсковым казармам.

На полковых праздниках и офицерских пикниках Чермоеву и его сослуживцам не раз доводилось слушать граммофонные записи песен и романсов в исполнении Вяльцевой. Её меццо-сопрано казалось ему, мало чем отличается от голоса Варвары Паниной или Надежды Плевицкой.

Но здесь, в эти минуты, видя, как завораживает всех её внешнее великолепие и как услаждают слух пьянящие звуки, слетающие с её малиновых губ, он открыл для себя главный секрет: оказывается, чтобы понять необыкновенность Анастасии, её нужно было не только слушать, но и видеть.

Её сияющая улыбка, оригинальный тембр голоса, таивший «странный наркотический аромат», утверждали радость жизни, забвение горестей и мучительных проблем.

В этот вечер, вдохновленная присутствием Бискупского и его симпатичных гостей, «Несравненная» была в ударе. Чуткий слух поклонников её таланта был обласкан романсами: «Под чарующей лаской твоею», «Я вас ждала», «Захочу – полюблю» и другими прелестными вещами.

Когда, допев всё, что было положено по программе, Анастасия ушла за кулисы, в зале началось что-то невообразимое. Весь зал стал кричать: «Браво!», «Бис! Зал дошел до исступления, боясь, что она уйдёт. Сидевшие в первых рядах знатные дворяне, генералы и старшие офицеры требовали от полицейских, чтоб те навели порядок, но гул, свист, крики не смолкали, и тогда она выпорхнула опять на сцену и стала петь.

Концерт затянулся допоздна. Певицу без конца вызывали на бис, просили повторить, и она без капризов, с доброй улыбкой шла им навстречу и пела, пела, пела…

Перед завершением концерта Бискупский тихо встал и, что-то шепнув Эксану на ухо, покинул ложу. Тапа посмотрел на племянника, спрашивая глазами: «В чём дело?»

Тот приблизился и тихо сообщил:

– Мы приглашены домой.

– К Вяльцевой? – удивленно спросил Тапа.

Эксан утвердительно кивнул, затем добавил:

– Василий Викторович попросил, чтобы мы поехали с ней в одном экипаже и привезли её на вокзал… Он сам уехал, чтобы организовать там всё к нашему приезду.

Оторвать её от публики оказалось делом непростым, но они деликатно справились с этим, хотя пришлось мобилизовать всё своё терпение и выдержку, чтобы держать на достаточном расстоянии некоторых безумцев, рвавшихся к ней, чтобы излить свои чувства.

Когда она вместе со своими кавказскими опекунами подъехала к привокзальной площади, там их уже поджидал ординарец Бискупского, который взял у певицы сумочку, коробки с парфюмерией, её пелерину и повел их в обход главного здания вокзала на дальнюю платформу, где стояли отцепленные от поезда несколько вагонов.

На площадке одного из них, освещенного внутри ярким светом, стоял капитан Бискупский. Он помог Анастасии подняться в тамбур и пригласил в вагон остальных.

Это был тот знаменитый вагон-салон, в котором она разъезжала с концертами по всей России.

Чермоев был наслышан о нём, но его представления даже о самом комфортабельном вагоне не шли в сравнение с тем, что предстало здесь перед его глазами. Это был её собственный дом на колёсах, построенный в Бельгии и сконструированный по вкусу самой певицы.

Стены вагона были отделаны карельской берёзой в стиле «ампир». Внутри вагон был оформлен и обставлен с царской роскошью. Там же был её будуар, содержалась прислуга, личный повар, имелась столовая, а также помещения для гостей и концертмейстера.

Но более всего Чермоева поразил музыкальный салон, в котором красовалось фортепьяно, отливающее лаковым блеском на красном дереве.

Такой вагон в России был ещё только у императрицы Александры Федоровны, супруги Николая II.

Проведя быстро беглую экскурсию по своим владениям на колёсах, Анастасия стянула перчатки, сняла шляпку, отдала всё это горничной, следовавшей за ней по пятам, прошла вместе со всеми в гостевое помещение и, не присаживаясь, обратилась к гостям:

– Я, с Вашего позволения, господа, быстро приму душ, отдышусь немного – и весь вечер будет наш. Василий Викторович, надеюсь, не даст вам скучать, – с этими словами она удалилась к себе.

Мужчины присели где кому удобнее. Бискупский поблагодарил офицеров за сегодняшнее опекунство над Анастасией Андреевной и обратился к Эксану:

– Мы с тобой давно не виделись, Эксан. Много раз хотелось выдернуть тебя из аудиторий Академии и прошвырнуться по Петербургу, но как-то не получалось. С учебой-то все, надеюсь, нормально? Ты же у нас будущий генерал. Меня после Николаевки, честно говоря, не хватило на дальнейшую учёбу. Доползу до полковника и подам в отставку. Если мне не дозволяют оформить брак с Анастасией, не нужна мне и военная карьера…

Такая самоотверженность и искренность в его отношениях с любимой женщиной тронула Чермоева.

Вращаясь уже не первый год в гвардейской среде, Тапа хорошо знал амурную «стратегию» военной элиты по отношению к прекрасному полу не высшего сословия... Хотя он и сам не был лишён здоровых мужских инстинктов и к женскому полу имел такую же природную тягу, как и все нормальные люди его пола, но его внутренний нравственный стержень, заложенный домашним воспитанием, не позволял ему опускаться до печоринской черствости и эгоизма по отношению к женщинам. Это здоровое мужское начало он почувствовал и в Бискупском.

– Так как у тебя дела в Академии? – повторил капитан свой вопрос, адресованный Алиеву.

– Не без шероховатостей, но, думаю, завершу учебу по первому разряду.

– А что за шероховатости?

Для Эксана это была больная тема, и он не хотел углубляться в неё, но в голосе боевого товарища чувствовался искренний интерес к его делам.

– Да всё началось с уходом из Академии профессора Николая Петровича Михневича, генерал-лейтенанта, преподававшего нам «Стратегию». На его место привели полковника Незнамова, по своим знаниям и учености полностью соответствующего своей фамилии. Он усердно стал вдалбливать нам устаревшие «Основы современной стратегии и тактики» немецкого горе-теоретика Шлихтинга. Современностью там, конечно, и не пахло.

– Это не тот Незнамов, который всю войну проболтался у нас там в войсковых штабах в Маньчжурии? – тут же спросил Бискупский.

– Он самый, – подтвердил Эксан.

– Я знаю этого типа. Ничтожество ещё то! – воскликнул капитан, – но ты будь с ним поосторожней. От такой канальи можно ожидать чего угодно. Он там и генералу Эдуарду Экку попортил немало крови своими тайными донесениями в штаб Куропаткина.

– Курите, пожалуйста, – предложил он, пододвигая к гостям коробку сигар.

– Увы, этим зельем не балуюсь, – пояснил Тапа.

Тогда тот взглянул на Эксана. Тот густо покраснел. Капитан хлопнул себя по коленке и рассмеялся, вспомнив, что кавказцы в присутствии старших родственников не курят и не пьют.

– Пардон! Я и забыл, что Эксан не курит, – сказал он, исправляя свою оплошность, а сам при этом еле сдержал улыбку. В его памяти ещё были свежи воспоминания о том, как, исчерпав запас сухарей и курева в окопах под Бенсиху, они с жадностью потягивали самокрутки из листьев китайского табака.

Затем, уже обращаясь к Чермоеву, он продолжил:

– Мы прослужили вместе с Вашим племянником всего лишь год. Но какой это был тяжёлый год! Победы перемежались с поражениями, удачи – с неудачами. У всего фронта был тогда на слуху подвиг отца Эксана и Вашего зятя – генерала Эрисхана Алиева, принявшего на себя командование нашей армейской группировкой во время болезни генерала Экка и остановившего наступавших по всему фронту японцев на сопке Ключевой, а затем и отбросившего их назад.

– Геройской смертью пал под Мукденом его младший брат и дядя Эксана – подъесаул Магомед Алиев. Мой боевой товарищ, Ваш племянник, тоже был там под стать им и свой воинский долг на войне исполнил блестяще, за что я его уважаю и люблю.

На некоторое время наступила тишина. Первым её нарушил капитан:

– Но что мы всё о нас с ним! С конвойцами я мало имел дел. Вы первый из них, с кем мне пришлось близко общаться. Но меня не столько интересует Ваша служба близ государя императора, сколько другая сфера Ваших интересов.

Чермоев, не зная, к чему он клонит, немного напрягся.

– Я достаточно наслышан, Тапа Орцуевич, о нефтяном буме, охватившем сейчас Грозный и его окрестности. Ваша семья вовремя и энергично включилась в этот бизнес и, по всей вероятности, имеет хорошие перспективы в этом деле. Не так ли?

– Да, действительно, это так, – подтвердил конвоец и стал ждать дальнейшего хода его мыслей.

Бискупский продолжил:

– У меня возникла дерзкая идея создать акционерное общество и организовать поиски нефтяных месторождений. Но это пока идея… Что Вы скажете по этому поводу?

Чермоев задумался и после некоторой паузы заметил:

– Если мне не изменяет память, Вы из Северо-Восточной Сибири…

– Совершенно верно, я из Томска, – уточнил Бискупский. – Насколько мне известно, Русское географическое общество не даёт каких-либо прогнозов на этот счет, хотя, возможно, в этих областях могут быть залежи нефти. Но в суровых условиях вашего края и на полу-мёрзлых землях добыча её будет вдвое дороже и сложнее, чем в других местах.

– Тут Вы правы, – согласился Бискупский, – но эта идея настолько втемяшилась мне в голову, что я уже не в силах отмахнуться от неё.

Видя, что настроение хозяина заметно упало, Тапа решил поддержать его:

– Во время войны Вы имели возможность хорошо ознакомиться с Дальним Востоком, не правда ли? – начал он, – И, конечно, наслышались всяких сказаний, легенд и поверий, связываемых с якобы несметными богатствами, таящимися в недрах тамошних земель. Отчего бы не попытать счастья там?

– Ваш совет заманчив и привлекателен. Я и сам склонялся к дальневосточному варианту.

– Ну, вот видите, птенцы гнезда «Славной школы» мыслят, оказывается в унисон, – пошутил Тапа.

– Я, наверное, приступлю к этой работе, как только окончательно избавлюсь от последствий фронтовых ранений, с которыми у меня пока остаются некоторые проблемы.

– Здоровье, конечно, важнее всего, – поддержал его Чермоев. – Восстановите свои силы и принимайтесь за дело. Удача любит смелых и дерзких, а Вы, не сомневаюсь, из этого десятка.

Бискупский положил свою ладонь на руку Чермоева:

– Спасибо, поручик, Вы вселили в меня уверенность.

В это время вошла Анастасия Андреевна и кокетливо повернулась на месте в полный оборот.

– Ну, как я? – воскликнула она, посвежевшая и разрумянившаяся после душа.

– Блеск! – воскликнул Бискупский, – И кто скажет, что моя ласточка трудилась на сцене почти пять часов кряду!

Присев напротив гостей, она поправила шлейф своего длинного платья и открыла коробку конфет, принесенную с собой.

– Я надеюсь, господа, о нашей сегодняшней встрече здесь будем знать только мы четверо – и более никто, – произнесла она, с обворожительной улыбкой изымая шоколадный батончик из золотистой обёртки.

Чермоев сразу же взглянул на горничную, которая наполняла в это время графин гранатовым соком. Вяльцева поймала его взгляд и тут же добавила:

– Они в этом вопросе бессловеснее и надёжнее даже этого стола, за которым мы сидим. Я им хорошо плачу за это. Думаю, что вам, офицерам гвардии, нет необходимости объяснять пикантность данного обстоятельства. С Василием Викторовичем мы находимся в супружеских отношениях, но неофициально. Стань об этом известно обществу, и его дальнейшая служба в гвардии станет невозможной. А вне военной сферы он себя не мыслит.

– Я потрясен вашей обоюдной выдержкой и хладнокровием, которые вы проявляете при людях. Вам удается то, что не под силу даже опытным разведчикам.

Анастасия грустно усмехнулась:

– Хотя Вы и недалеки от истины, поручик, но, как говорится, сколь верёвочке ни виться… Впрочем, я не хочу даже думать об этом. Одному Богу известно, что нам готовит день грядущий. Василий – моя единственная любовь. Он мне дорог не только своим чутким и добрым сердцем, но и рыцарской душой, и этой душе я знаю цену – она неизмеримо высока.

Тем временем капитан откупорил бутылку шампанского, и когда пробка с сухим треском ударилась в потолок, тут же разлил пенящуюся влагу винного янтаря по хрустальным бокалам.

Тапа, не мешкая, поднял свой бокал и торжественно произнёс:

– Вы удивительная женщина, Анастасия Андреевна! Бог соединил Вас с достойным Вас человеком. Такой милости судьба удостаивает только одного из многих тысяч. Значит, Всевышний любит Вас. Я хочу поднять этот бокал за вечность и нерушимость вашего союза.

Чермоев почувствовал, что внутреннее напряжение, которое он поначалу испытывал в обществе Вяльцевой и её мужа, постепенно спадает и возникает такое чувство, как будто он знает их очень давно.

Эксан, в отличие от него, с самого начала вёл себя свободно и раскованно, так как их связывали общие воспоминания о войне и днях, проведенных в харбинском госпитале.

Когда речь зашла об отработанном Вяльцевой концерте, Эксан заметил:

– Вам не кажется, Василий Викторович, что Анастасия Андреевна совсем не бережёт себя? Публика, как Вы знаете, бывает безжалостна к предмету своего обожания.

– Что, опять не хотели отпускать? – спросил тут же Бискупский.

– В том-то и дело, – продолжил Тапа, – но Ваша супруга, проявляя чрезмерную совестливость, после исполнения каждой вещи выходила на повтор и фактически спела свой сольный концерт дважды.

Вяльцева, с виноватой улыбкой склонив голову, смущенно теребила бахрому скатерти.

Бискупский укоряюще смотрел на неё, но она не поднимала глаз.

Мысли Чермоева продолжил Эксан:

– Тапа Орцуевич прав, уважаемая Анастасия Андреевна, поймите, публика – тиран ненасытный. Этот зверь однажды разорвёт Вас.

– Но вы, господа, поймите и меня, – попыталась она оправдаться, – я ведь слуга своей публики. Они пришли меня послушать, они заплатили деньги. И я вынуждена петь столько, сколько они попросят.

Капитан повернулся к гостям и молча пожал плечами, как бы говоря: «Вот и убедили»… Затем произнёс укоризненно:

– Какими только эпитетами они ни балуют её. Она и «Несравненная» она и «божественная Эвридика…»

Анастасия при этих словах встрепенулась и шутливо произнесла:

– Первое мне нравится, а вот Эвридикой я бы не хотела быть. Их любовь с фракийским певцом Орфеем была слишком недолговечной. И его мучительные попытки вернуть её к жизни из небытия не увенчались успехом. Мне видится наше счастье с Василием долгим и безоблачным.

Тапа был не в курсе печальной истории любви этих античных героев и потому промолчал.

Эксан же воскликнул тут же:

– Милая Анастасия Андреевна, конечно же, Вы не повторите судьбу несчастной Эвридики и Василию Викторовичу не придется никогда вымаливать Вас у богов…

Чтобы сгладить грусть этого момента, он постарался перевести разговор на другие темы. Горничная тем временем спешно выкладывала на стол еду, закуски, фрукты.

– Газеты пишут, что в нынешнем 1907 году флаг Соединенных Штатов Америки пополнится сорок шестой звездой, – сообщил Эксан.

– И как же она будет называться? – поинтересовался Бискупский.

– Оклахомой, – опередил племянника Чермоев.

– Американцы – народ предприимчивый, – заметил Бискупский, – но и мы не спим на мировых просторах. Взять хотя бы договор между Россией и Японией о разделе сфер влияния в Северо-Восточном Китае. Говорят также о предстоящей скоро встрече кайзера Вильгельма II и нашего государя императора в Свинемюнде, для обсуждения вопроса о строительстве Багдадской железной дороги.

– Мне все-таки кажется, что наши позиции на Ближнем Востоке и в Передней Азии не столь крепки и перспективны, как на дальневосточных рубежах, – заметил Чермоев. – Свою победу в минувшей войне японцы расценивают хуже поражения. Из-за твердости и неуступчивости, проявленных нашим государем в переговорах о мире, все их приобретения свелись почти к нулю. И поэтому они не будут вести с нами двойную игру. А вот с кайзером – тут посложнее. Это хитрая бестия. Багдадская железная дорога – это горький пряник, предложенный им Абдул-Хамиду II за финансовое закабаление его страны.

– Вы считаете, что России ничего не перепадёт от этого пирога? – спросил капитан.

– Вы правильно поняли мою мысль, Василий Викторович. Немцы умеют считать деньги, в отличие от нас. Каждая рейхсмарка, вложенная ими в это дело, окупится втройне. Конечно, частные акционерные вложения российских предпринимателей, возможно, вернутся, пусть и не с прибылью, но вот государственная доля вложений может остаться без возврата.

– Но почему? – воскликнула Анастасия, пытавшаяся вникнуть в суть малопонятных ей рассуждений мужчин.

– Потому, что Англия никогда не переставала рассматривать Ближний Восток зоной своих политических интересов и она не допустит, чтобы в контроле над черноморскими проливами Россия имела право решающего голоса. Она, как и прежде, найдёт повод столкнуть нас с Турцией или – ещё хуже – с Германией.

– Всё, всё, всё! – отрезала Анастасия, – Я завтра отъезжаю в Москву по приглашению городского Дворянского собрания, поэтому не хочу загружать свою голову политикой. К тому же я не люблю политику и очень голодна. Ужин стынет! За дело, господа!

Начали с андалузского супа, за ним пошло соте из гусиных почек с шампиньонами, а поданный за ними фромаж из рябчиков недолго лоснился на мейсенских тарелках. Всё было настолько соблазнительно и вкусно, что никто не старался особо соблюдать некоторые мелочи застольного этикета.

Когда Анастасия подала знак горничной и та кинулась раскладывать перед каждым филе а-ля годар с котлетами, взгляды гостей, устремленные на хозяйку, уже молили о пощаде.  Вся эта обильная калорийность была по ходу достаточно залита легким французским «бордо».

Эксан для поддержания компании слегка пригубливал его, но тут же брался за свой гранатовый сок.

Когда дело дошло до фруктов и десерта, Вяльцева оторвала от виноградной горсти одну ягодку, кокетливо отправила её в рот и, сопроводив её парой глотков гранатового сока, встала и, обращаясь к гостям, произнесла:

– Господа, я хочу, чтобы этот вечер в моём четырёхколёсном гнёздышке долго оставался в вашей памяти. Друзья Василия – это и мои друзья. Поэтому я хочу преподнести вам мой персональный песенный подарок. Там он предназначался для всех, а здесь он будет лично для вас.

С этими словами она подошла к фортепьяно, стоявшему в правом углу у окошка, с царственной осанкой присела на круглый стульчик и откинула крышку инструмента.

Горничная тем временем успела подскочить к ней и аккуратно подобрать длинный шлейф её платья.

Белые изящные пальцы певицы лихо прошлись по всему ряду клавиатуры и полились начальные аккорды романса «В лунном сиянии». Анастасия слегка откинула назад голову, прикрыла веером ресниц глаза и запела:

 

В лунном сиянии снег серебрится,

Вдоль по дороженьке троечка мчится.

Динь-динь-динь, динь-динь-динь –

Колокольчик звенит,

Этот звук, этот звон о любви говорит…

 

Затем с небольшим перерывом она спела романсы: «Я степей и воли дочь», «Побудь со мной» и ещё несколько вещей по своему вкусу.

 

Тапа и Эксан засиделись в доме этой замечательной пары почти до полуночи. В беседах, шутках и спорах время пролетело, как миг. Это был тот редкий случай, когда счастливые обстоятельства сводят вместе людей, чьи интересы и взгляды находят благодатную почву для полного взаимопонимания и удовлетворенности друг другом.

 

Прощаясь с ними на площадке перед вагоном, Чермоев поцеловал хозяйке протянутую на прощание руку и с волнением произнёс:

– Я буду помнить этот вечер всю жизнь.

 

И действительно, много лет спустя, в течение почти двадцати лет жизни на чужбине и путешествия по разным городам и странам Европы – в поездах ли, на автомобилях ли, или конных экипажах, через перестук железных колёс, шуршание лимузинных шин и цоканье конских копыт – в его усталую душу всегда приходила печальная сладость вяльцевского голоса и незабываемые картины петербургских зим, так мило и точно выраженные в словах его любимого романса: «В лунном сиянии снег серебрится…»

А желаемое предсказание Эксана и надежды самой королевы русского романса, высказанные на той памятной встрече, к сожалению, не оправдались. Она так же, как и прекрасная Эвридика, рано покинула своего любимого, прожив всего лишь 42 года и находясь на пике своей славы и популярности.

 

Эксану не суждено было достичь своего пика, как его однокашнику маршалу Шапошникову, но солидное генеральство в любом случае не обошло бы его, проживи он хотя бы столько, сколько она, да вот судьба отпустила ему до обидного мало – только лишь 25 лет.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.