http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Настроение - ноябрь Печать Email

Лаура Рамази

 

 

25 НОЯБРЯ НАЧАЛАСЬ ВОЙНА…

 

 

Я ненавижу ноябрь. Он в Грозном с 1994 года. Ворвался с войной и остался, не подписав капитуляцию. Он остался как прямая отвертка в «фигурной» истории. Порой легче вырвать целый год из календаря, чем ноябрь из памяти.

Я НЕ ХОЧУ О НЕМ ПОМНИТЬ, НО СОВСЕМ ЗАБЫТЬ ТОЖЕ НЕСПРАВЕДЛИВО.

 

То, что мы забываем, убивает то, что мы помним. Что помним, воскрешает то, что забыли. Замкнутый круг… А за кругом – мир, несовместимый с жизнью…

 

1999 ГОД. НОЯБРЬ. ШАТОЙ.

 

Шатой – красивый горный район, расположенный на юге Чечни, в Аргунском ущелье, в 55 километрах от Грозного. Красивее Шатоя только шатойцы. И ведет туда только одна дорога, которую можно легко перекрыть в узком изгибе горного серпантина, называемого Волчьими воротами.

 

С началом широкомасштабных военных действий на равнине в Шатой хлынули беженцы. Причем ехали не только те, кто был родом отсюда.

Когда в Шатое собралось несколько тысяч беженцев, федеральные войска замкнули Волчьи ворота и начали массировано бомбить с воздуха и обстреливать из тяжелых орудий горные села.

Самолеты, сбросив весь свой смертоносный груз, улетать не спешили, летчики еще какое-то время имитировали бомбардировку. Этот визг пике и крики детей разрывали душу напополам.

Тот ноябрь выдался мерзко-слякотным и холодным. Кругом высокие горы. С одной стороны гор шли ожесточенные бои, а с другой стороны – Грузия. Люди решили пробираться в Грузию. Рано утром выдвинулась одна группа беженцев, к вечеру до нас дошла весть, что их обстреляли с воздуха и они все погибли.

 

И тогда мы решили идти ночью. Это были темные и холодные ночи. Мы шли по ущельям, которые продувались всеми ледяными ветрами мира. Мы шли на ощупь в буквальном смысле этого слова. Шли по заснеженным и обледенелым волчьим тропам. Шли, не зная куда.

 

Не все были среди нас горцы, очень много было беженцев из равнинной Чечни, которые никогда не были в этих краях. Им было особенно тяжело. Чем дальше мы шли, тем горы становились выше и выше. Они, как в злой сказке, превращались из заросших лесами гор (разумеется, с уже опавшей листвой) в голые каменные скалы, вершины которых скрывались в облаках.

Рядом с нами шла бабулечка. Ее гордая осанка и проницательный взгляд выдавали в ней истинную горянку. Высокая, худощавая… Всю дорогу шла и сокрушалась: как можно в таком виде, а вид у нас был никакой, предстать перед грузинами…

 

– Что мы им скажем?.. Что они о нас подумают?.. Они о нас подумают все то, что думают о тех, кто оставил Родину. Они нас, конечно, примут, но не будут думать красиво о предателях. Мы предатели. Предатели Родины…

 

Нас в Грузию несла наша молодость со своим максимализмом, какой-то неопределенной надеждой и просто желанием жить назло войне. А пожилая горянка шла, опираясь на свою старость и культовый НОХЧАЛЛА. Ей было очень стыдно перед оставленным разбомбленным домом за высокими горами и грузинами, перед которыми она должна предстать беглянкой.

 

Мы шли, неся с собой только свое тело, которое не смогли укрыть у себя дома. У каждого из нас в одной руке была длинная палка, чтобы опираться на скользких волчьих тропах, а в другой руке – ребенок, если не свой, то чужой.

 

Горцы от других чеченцев отличаются не многим, но все же есть отличия, и одно из них – врожденный юмор и самоирония, которые помогают жить в суровых горах. И поэтому мы шли, подбадривая спутников и посмеиваясь над собой.

Шли, срываясь с обледенелых троп вниз по склону, но вновь упорно карабкаясь наверх. Шли, искренне матерясь на весь мир, в котором нет мира, и истово – кто как умел – молясь за близких, родных, погибших и оставшихся дома.

Шли, скрываясь в пещерах от бомбардировок, по пути теряя и хороня совершенно незнакомых людей как самых родных и дорогих.

 

Наконец-то на третий день дошли до административной границы с Грузией. Но до Шатили было еще два километра. Мы с юмором, матом и молитвами осилили и эти два километра, которые были длиннее песни казахского акына.

В Шатили нас встретили шлагбаум, сделанный на скорую руку из трех палок (две вбитые в землю и одна уложенная на них), и военный в резиновых сапогах, в приталенной белой тужурке – такой же продрогший, как и мы.

Мы всей толпой подошли к шлагбауму, он, окинув нас взглядом, вежливо произнес: «Гамарджоба». Бабуля ответила так, как расслышала и поняла: «Сам голи ж...а». Грузин не знал русского языка и в ответ мягко улыбнулся.

А бабка стала по-чеченски возмущаться:

– Вот видите, мы еще не переступили эту палочку, а нас уже обозвали голодранцами!!!

Из толпы вышла кистинка и, подавляя смех, объяснила горянке, что он поздоровался по-грузински. Но бабулечку было уже не остановить:

– Ээээ, представляете, какое будет «досдани», если у них такое «здарасти»?!

 

Грузинский постовой что-то на грузинском языке сказал кистинке и не спеша направился к стоявшей метрах в ста будке. Мы были все голодные и промокшие от тающего на лету снега. Нам казалось, что он никогда не дойдет до этой будки, и мы стали ему кричать: «Быстрее!!! Эээ, быстрееее!!!» Он обернулся, поднял одну руку, другой он придерживал, автомат и крикнул нам в ответ: «Ээээ, чечнеби!» И мы все заткнулись.

 

Бабулечка подходила к каждому из нас, обнимала и тихо плакала. Она сказала, что дальше не пойдет и вернется домой. Вернется в дом, которого больше не было. Люди стали ее отговаривать, что и они туда идут не за счастьем, а всего лишь переждать войну. Как только она закончится, все вернутся.

Бабулечка, имени которой никто не знал, сказала, что если она переступит эту «палочку», то потеряет стыд перед соседями-грузинами и не будет больше нохчи.

 

– Нохчи, не теряйте стыд!!! Вместе с ним теряется и человек. Берегите в себе все чеченское, и даже плохое, что в вас есть. Потому что плохое держится на хорошем, а хорошее – на плохом. Это есть ваша мера человечности, что перевесит, то вы и есть. Пусть перевесит только лучшее и сильное. И возвращайтесь, как только смолкнут самолеты.

 

Начался сильный ветер, принесший с собой ледяной дождь. И мы смотрели вслед бабулечке, которая отдалялась от нас все дальше и дальше в сторону дома… в сторону войны…

 

Наконец-то вернулся постовой в белой тужурке, в сопровождении еще двоих военных.

На плечах одного из новоприбывших мы разглядели погоны и решили: «Командир».

Женщин и детей пропустили. Мальчиков старше пятнадцати лет – нет. И матери со своими сыновьями ушли вслед за бабушкой.

 

Командир в погонах все это время стоял, опустив голову, и мы не видели его лица. Когда прошел последний беженец через «палочку», он поднял голову: лицо было залито слезами.

 

УМОЛКЛИ САМОЛЕТЫ. МЫ ВЕРНУЛИСЬ ДОМОЙ…

 

Начали жизнь совсем не с мирных дел. Когда умолкли большие залпы, началась другая война – зачистки. Но и она прошла, точнее, ПРОШЛАСЬ по всем нам.

 

НО МИР НЕ СТАЛ МИРНЫМ.

 

Черный плоский телевизор, как опрокинутое надгробие. Новости. Один корреспондент передает, а весь мир слышит, но не слушает. Маленькие трупы детей – разбросанные, как дрова в сарае… Искренние проклятия и молитвы. Крики о помощи. Крики от безысходности. Крики… которые не искажают пространство и даже не портят аппетита сидящих у опрокинутого надгробия.

Выдуманные войны столкнули цивилизации. Восток и Запад сегодня – как зад и перед на одежде. По ним определяют, где какая война.

Её выдумывают, чтобы убивать людей, а оставшихся в живых гонять по свету, обзывая беженцами.

Я не политик и не конфликтолог, но все же возникает один вопрос: почему в прошлых войнах гибли полководцы, ведя за собой полки, а в современных КОНФЛИКТАХ гибнут мирные люди и ни одного высокопоставленного командира?

ВСЕ УПРОСТИЛИ…

 

Начало войны упрощено до такой степени, что называют это конфликтом и передают по новостям как прогноз погоды, а прогноз погоды – как стихийное бедствие.

 

Я мало пишу о войне. Да её как таковой и нет, есть только преступления.

 

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ. Есть преступления, есть жертвы.

Но почему-то ПРЕСТУПНИКОВ НЕТ.

На дне нашей осени – осадок войны, и не дай Бог его взболтать. Мы не знаем, что будет завтра. Пусть оно просто будет. И пусть в нем будут все те, кто нам дорог.

 

 

 

СВЕТ

 

 

Ни к чему нельзя привыкать, все временно…

Особенно люди… которые дарят тебе Солнце. Эти солнечные люди учат тебя ЧУВСТВОВАТЬ, НЕ БОЯТЬСЯ ФИЗИЧЕСКОЙ БОЛИ, ЛЮБИТЬ, НЕ БОЯТЬСЯ УМЕРЕТЬ.

Таких людей хочется спрятать от других людей, чтобы их не украли.

А они сами уходят без предупреждения, не прощаясь, не оставляя надежды на возвращение.

Уходят так, будто пошли на кухню заварить чай.

Вместо себя они оставляют Солнце, от яркого свете которого ты ломаешься.

Этот свет мешает тебе спать, как лампа, не выключенная на ночь в прихожей.

Без них ты переучиваешься и начинаешь ТОНУТЬ В ЧУВСТВАХ, БОЯТЬСЯ ДУШЕВНОЙ БОЛИ, БОЯТЬСЯ БЫТЬ НЕ НУЖНЫМ И ОСТАТЬСЯ БЕЗ ТЕХ, КОГО СИЛЬНО ЛЮБИШЬ.

 

Не дарите Солнца без Луны.

 

 

 

 

2016-Й... ТЕБЕ...

 

Ровно год назад я с нетерпением ждала наступающий 2016 год. Мне казалось, что хуже 2015-го ничего не было. Наступил 16-й… НАСТУПИЛ! Наступил сразу же на глотку. Даже ради приличия утренника не устроил, не говоря уже о бал-маскараде. Без праздничных бенгальских огней и гирлянд и, даже, без запаха мандаринов, взял и наступил на горло.

А я-то от него ждала то, чего не дал 15-й… Да я и не просила многого, всего лишь хотела больше, чем ни фига.

2016 год, ты все 366 дней (високосный…) так и не снял с себя камуфляжной формы. Ты был цвета хаки. Ты был военный, нервный и антисоциальный.

Ты отнял у меня многих дорогих мне людей. Среди них была моя сестра. Сестра, которая подарила мне крылья, когда я потеряла руку. Сестра, которая учила меня никогда не позволять маленькой ссоре испортить большую дружбу. Улыбаться, когда отвечаю на телефонный звонок, ибо позвонивший заметит это по моему голосу. Не судить о людях по их родственникам. Учила меня скромности в еде и прочих желаниях, присущих человеку. Учила не проклинать время, а любить его.

Моя старшая сестра учила меня поднимать паруса, когда невозможно было изменить ветер. Сестра, которая подстроила свою жизнь под мою, чтобы я ни одного дня не чувствовала себя беспомощной.

Сестра, которая и после смерти приходит ко мне во сне и дарит любовь, за которую я держусь, как за посох старец.

Ты, 2016 год, забрал у меня людей по-военному – без предупреждения и даже приговора. Ты расстрелял их, как совсем недавно расстреливали на блокпостах чеченцев. Их номера остались в моем телефоне, как напоминание о непредсказуемости жизни. Их страницы остались в соцсетях с погасшими зелеными лампочками.

Они ушли так, будто вышли за хлебом в магазин и должны вернуться.

2016 год, ты сделал всё, чтобы я тебя запомнила. Ты забрал у меня подругу…

Помню, как мы с ней гуляли по городу… Некуда было пойти, даже пригласить в гости некого было. Все ушли к Богу или уехали далеко. Мы тогда были вместе, безгранично обаятельные, шикарно остроумные, в меру воспитанные и упитанные дурочки. И всем почему-то казалось, что мы приятельницы Карлсона и живем на крыше. И они были правы, ведь мы действительно были выше, дальше и быстрее всех.

Ты забрал у меня друга, ученого, историка, журналиста, который был информативнее гугла и яндекса. Который всегда находил время для общения со мной. Который был мне нужен не в оскорбительной форме этого слова, а в самом лучшем понимании его содержания.

16-й год, ты забрал тех, которых не смогла у меня отнять война.

Ты забрал у меня тех, кто поздравлял меня с Новым годом и Днем рождения…

Ты за весь свой срок забрал у людей человеколюбие. Теперь мы, люди, стали похожи на домашних кошек – живем там, где нам хорошо. Никакой ответственности за поступки и никакой привязанности к людям. Живем по кошачьим законам – всё нам за наше мурлыкание, похожее на рычание.

Ты, под занавес, разделил мир на Сирию и авиакатастрофу самолета ТУ-154. Люди в комментариях под постами на эти две темы бьются пуще боевиков в Сирии. Взрослые люди, у которых ты забрал человеколюбие, выстреливают комментарии, забыв о Боге и о своей жизни. Пишут то, чего нельзя писать.

Нельзя писать ради Бога. Ради Бога, Которого мы забыли в своих молитвах, оставив только слова без Него – Смысла...

В основном «воюют» в комментариях те, у которых нет детей призывного возраста. И кто ничего тяжелее саквояжа не смогут взять в руки.

«Воюют» мужчины, выстреливая женскими проклятиями. Даже матерные слова у них с женским акцентом.

Интернет-воины, которые ...никогда, если придет повестка, не обменяют "клаву" на "калаш".

 

И еще, 2016 год, ты оказался сильнее коммунистов, сильнее кубинской революции, сильнее терактов, сильнее санкций, сильнее болезни, сильнее кубинского тростникового необработанного сахара.

Только ты смог забрать Фиделя Кастро и тем самым поставить точку на большой коммуне.

 

Я не знаю, каким будет наступающий 17-й. Не знаю, как и на что он наступит.

Многого от него не жду. Но очень хотелось бы, чтобы он вернул то человеколюбие, которое забрал 16-й.

 

Желаю каждому счастья так, как он его понимает. Ведь у каждого оно свое.

 

 

 

РИТМОМ МЕЧТЫ

 

 

У вас бывает такое, что в вас застывает время?… И вы думаете, что так будет всегда, но приходит кто-то, а чаще что-то, и оно идет своим ходом. Ходом жизни и ритмом мечты. Я и не знала, что человеком движет мечта. Неважно, какая, главное – не разменять ее на повседневное желание. И неправда, что с возрастом все проходит. Ничего не проходит, всё взрослеет вместе с тобой, кроме мечты. Только она, как игрушка на память из детства, живет с тобой.

Сегодня мне позвонила моя знакомая. Мы с ней не виделись с 1996 года. Позвонила и поздоровалась со мной на шести языках мира. Мы с ней учились в одном Университете, только факультеты были разные. У нее было самое короткое имя во всей Чечне – Зи. Но мы ее звали Зикой.

4 декабря 1995 года мы с Зикой шли после занятий из Университета домой. Зимняя мерзкая мокрая погода, под стать всему тому, что происходило тогда у нас в республике. Стоял стихийный маленький базарчик – несколько женщин торговали разной мелочью. Проходя мимо, я заметила перед одной из них стопку словарей иностранных языков. Она предложила нам их купить, мы отказались. Не знаю почему, но я посмотрела на часы: было 12:10. Мы прошли мимо этого базарчика и завернули за угол… В этот момент прогремел сильный взрыв…

Нас с Зикой швырнуло на асфальт. Несколько секунд мы, оглушенные, ничего не соображающие, сидели, вцепившись друг в друга руками… А затем я оглянулась… За время войны довелось поведать немало бомбежек и обстрелов, но этот день я запомнила на всю жизнь. Базарчика больше не было. Не было не интеллигентной женщины, предлагавшей нам словари, ни ее соседок по столу… Было месиво из окровавленных фрагментов человеческих тел, обломков столов и кирпичей…

…Позже из телевизионных новостей мы узнали, что мощность взрыва равно 70 кг в тротиловом эквиваленте. Задумалась тогда, думаю и сейчас: а в каком эквиваленте можно посчитать ущерб (не материальный, его-то мы считать научились) от этих взрывов?

С того дня стала замечать, что слова (порой самые обыденные, из каждодневного обихода) начали «выпадать» из памяти. Французский, на котором я неплохо говорила, как выключили… Изучать французский я начала еще в музыкальном училище, преподавала его еврейка, которая часто повторяла: «Учите иностранные языки, они вам понадобятся»…

Спустя годы пыталась восстановить и французский, и начать изучать английский, но… Все никак не могу пройти тот стол со словарями. Но да Бог с этим французским, хорошо, что хоть чеченский с русским меня не предали, остались со мной.

Зике пришлось еще тяжелее – она надолго забыла вообще все языки. Когда навещала её (она долгое время вообще не выходила из дома), Зика хватала меня за руку, как в тот день, пытаясь что-то сказать, но вместо слов у нее выходили стоны…

Сегодня, во время нашего телефонного разговора, Зика сказала: «Рамазик, я помню всё… Я помню, как ты пыталась закрыть своей ладошкой мне глаза… Помню твою именную печатку на безымянном пальце. Я заказала себе такую же у французских ювелиров. Сначала хотела написать свои инициалы, но потом решила вписать твои. Живу в Париже. Работаю переводчицей. Замужем, и у меня двое детей. Им тоже я дала твои имена. Девочка – Лаура, а мальчик – Рамаз. Ты всегда со мной…».

Я не знаю, как ЭТО состояние называется в психологии, но люди ЕГО обозначают матерным словом.

Состояние, когда мысли не вмещаются в тебя, а когда ты их все-таки кое-как укладываешь, то душа каким-то паровозом прет из тебя. Твоё нутро становится больше, чем твое тело, и теряется внутреннее равновесие. Никто не может помочь, даже молитвы теряют свою ритмичность и становятся полудикими. Какое-то время чувства становятся сильнее разума, и ты переходишь в другое состояние, где всё прямое становится кривым, а кривое – прямым.

На днях решила прогуляться по городу. Гуляла долго, даже устала, настолько устала, что присела на скамейку отдохнуть. Рядом на инвалидной коляске катался пожилой мужчина, он мне своим интеллигентным видом напомнил Папу. Подкатил к скамейке, строго взглянул на меня и сказал: «Ни одна капля не думает, что виновата в наводнении. Живи! Ты нужна! Мы все должны жить! Так надо!»

Кому и зачем надо – не пояснил.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.