http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Сказки старого Абати Печать Email

Надирсолта Эльсункаев

Вместо предисловия

Я хотел написать эту повесть для Мамлюка и его сверстников по соседству. Они родились во время войны и вместе с взрослыми переживают все ее ужасы.

У меня не было времени, чтобы передать ему все то, что я получил в наследство от отца, – старинные легенды, предания и сказки нашего народа. Отец рассказывал их мне и моим братьям и сестрам долгими зимними вечерами, когда отключали электричество. Подождав некоторое время, мама зажигала керосиновую лампу, и в нашей маленькой комнате становилось уютно и тепло. Голос отца становился спокойным и размеренным, а его тень на белой стене придавала рассказам удивительную правдивость. Иногда казалось, что в окно вот-вот заглянет печальная Жера-Баба с укором, что мы не пошли вместе с ее единственным сыном сражаться со страшным драконом Сармаком.

Мир сказок моего отца всегда манил в далекую страну, где живут Чемчалг, Аржи-Хожа и прекрасная Чингаз.

Эти герои живут в моей памяти и сейчас. Потому и благодарен отцу. Где бы я ни был и как бы трудно ни приходилось мне, свет керосиновой лампы, голос отца и его тень на стене из далекого детства не дают потеряться в чужих мирах.

Я люблю свой народ, каким бы диким он ни казался другим, и я знаю силу этого чувства.

Два года назад у меня выкроилось время рассказать Мамлюку, как хитрый Чемчалг расправился у самой реки с сотней алмасов, преследовавших его по велению злой Ешап из леса. Он залился таким искренним смехом, что тот до сих пор звенит у меня в ушах, как маленький колокольчик.

Я понял тогда, что война не все убила в душе у Мамлюка. Он связан таинственной нитью с прошлым своего народа, и эта нить – длиною в тысячи лет. И нет на земле силы, способной ее оборвать.

Он родился в самом начале войны и не видел пока ничего, кроме зверей с оружием, и я знаю, что это надолго. А ведь так хочется, чтобы он увидел мир без ненависти и смертей – хотя бы детей и их матерей.

Тогда бы у меня была бы возможность рассказать ему все то, что осталось во мне от детства, и новые сказки, которые придумаю сам. Ведь как у нас они рождаются? Сначала кто-то совершает подвиг, а потом люди, передавая из уст в уста, превращают эту историю, сами того не замечая, в сказку.

2002 год, февраль.

 

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ. ЭЛА ЗАКРИ

 

 

– Абати, расскажи мне об Эла Закри. Объясни мне, как даже после такой смерти слава его не гаснет в долинах Ясси вот уже три поколения?

Я смотрю на Баклан-корт, на котором удивительным образом сохранилась копна букового леса, а вокруг – утомляющие взор уродливые заросли боярышника вперемешку с кизилом.

С утра по июльскому небу поползли косяки облаков, и только мы с Абати знаем, что дождя в долине не будет, если за макушку Баклан-корт, что высится прямо над нами по ту сторону реки, не зацепится облако.

– Ты лучше смотри, не прозевай. Не успеем занести под навес чеснок – конец нашей дружбе, – ворчит на меня старик, пытаясь разглядеть, что происходит в небе.

– Не волнуйся, Абати, – отвечаю я. – Эти облака торопятся в Дагестан, да и по телевизору передали, что дождя у нас не предвидится. Ты лучше расскажи, о чем прошу. Ведь много знатных и богатых, мудрых и святых, героев и предателей знала земля наша. Их имена то всплывают в наших умах, то предаются забвению. И только один Эла Закри все время вспоминаем и нищим, и богатым, и муллой, и законченным пьяницей. Кто был он? Откуда родом? Где земля его, дом, раз признавали его Эла?

Старый Абати, столетний отшельник, начинает, как всегда, говорить о чем-то своем.

– Знаешь, почему мои зубы крепче и белее твоих? Хотя не чищу их мелом, как вы. Не в цигарке дело. Я тоже курил в твои годы. Моя Румани, да простит ее Аллах, привозила мне турецкий табак из самого Анжи. Там жил ее отец, армянский купец. Богатый был человек. Возил товары из самого Истамбула. Хочешь, о нем расскажу?

– Не надо. Ты снова хочешь рассказать мне о Румани. Ты в первый раз рассказал мне о ней еще тогда, когда поднялся к тебе извиниться за это проклятое куриное яйцо. Ты всегда все забываешь, хотя яйца не можешь простить по сей день. Чем-нибудь не угожу, сразу начинаешь обзывать вором. Сколько лет прошло? Пора простить, Абати.

– И не думай.

– Ты боишься, что если я получу твое прощение, я больше к тебе не поднимусь?

– Нет. Не боюсь. Просто знаю, что не поднимешься… Скажи, что я не прав?

– Ты прав, Абати, не поднимусь.

– Грабить одинокого старика – грех. Надо было попросить.

– Абати, за тобой скоро прилетит ангел. Тебе осталось говорить только правду. Ведь не дал бы. Что ты мучаешь меня столько лет?

Абати подозрительно смотрит на меня.

– Конечно, не дал бы. Но все равно, воровать – грех.

– Знаю, Абати. Но тогда я так хотел попасть на этот фильм... А этот Сайд-Хусейн, на беду, в тот день был трезвым. «Хочешь смотреть кино, плати 10 копеек или принеси одно яйцо…» Оно как раз стоило 10 копеек. Вот и пришлось с пацанами подниматься к тебе на гору.

– Кто с тобой тогда был?

– Если не сдал тебе их, будучи пионером, как ты думаешь, сдам их, когда я уже комсомолец?

– Кто подсказал тебе? Вы же тогда только вернулись в село?!

– Какая тебе разница? Все село знало, что ты считаешь парами – двумя пальцами. Воруй, сколько хочешь, но обязательно четное число. Даже мешки. Ты и не заметишь. А я попался из-за своей порядочности. Мне же нужно было только одно.

– А твои подельники тебя не предупредили?

– Предупредили. Но я честный. Говорю же, мне нужно было только одно. Между прочим, Абати, жадность – не меньший грех. Ты же не поленился из-за одного яйца спуститься в село…

– Кто тебе открыл мою тайну? Именно тебе?

– Не скажу. Все село кормилось у тебя.

Абати мрачнеет от обиды.

– Они просят еще, чтобы я вернулся к ним. Не дождутся! Жалкие люди. Их волнует только одно, как далеко меня нужно будет нести отсюда на кладбище. Но мы еще посмотрим. Назло им, умру поздней осенью. Я заставлю их месить грязь, ежиться от холода. Мои три дня они запомнят надолго…

Я пытаюсь успокоить своего друга.

– Абати, а я знаю, почему ты про это яйцо вспоминаешь, как только сходит снег. Потому что нужно копаться в твоем огороде…

Абати умолкает.

Чувствую, что застал его врасплох. А это кончится очень плохо.

Пытаюсь смягчить его просыпающийся гнев.

– Абати, а твоя Румани, говорят, была очень красивой женщиной.

– Заткнись, подлец. Я о ней рассказывал тебе тысячу раз. А ты до сих пор не понял, почему…

– Как почему? Ты ее любил, а она бросила тебя, когда нас выселяли. Уехала к отцу в Анжи. Вспомнила вдруг, что не чеченка…

– Это я ей напомнил. Мы не знали, что нас ждет впереди. А полковник, который жил у меня в доме, сказал, что нас всех будут топить в море…

– Но тогда почему она не вернулась к тебе, когда вы вернулись обратно? Всего-то 13 лет прошло в разлуке…

Старик уходит в дом.

Возвращается с чуреком.

– Хочешь знать, что за человек был Эла Закри? Ну, тогда слушай.

…Однажды Эла Закри отправился в Дагестан. В поисках села, где о нем не могли знать, он забрел в одно лакское село далеко в горах. Найдя самый богатый дом, окликнул хозяина. Спросил, примет ли тот гостя из Чечни.

Лакец улыбнулся.

– Кто отважится не принять в гости чеченца? Прослывешь потом на весь Дегаста от моря до моря…

Не удивляйся. Времена тогда были такие. После казни Байсангура в Хасав-юрте мало кто осмеливался ездить в Чечню. Разве что торговцы солью да пастухи. Только закаленные в боях мюриды Шамиля, да и то тайком от всех, пробирались в наши края к своим кунакам по звериным тропам, чтобы за чаркой молодого кизлярского вина вспомнить о своих сражениях с гяурами. Не спеши думать, что Абати свихнулся. Пили мюриды не хуже русских офицеров. А как еще вспомнишь буйство молодой крови, как не за крепким вином?

А наш лакец не был ни торговцем солью, ни пастухом, ни мюридом имама. Он был состоятельным человеком, но не лез впереди всех. Можно сказать, был къонахом и без бранных подвигов. Бывает же и так, живет человек и ничем не выделяется… А потом, со временем, как-то самой собой обнаруживается, что мир вокруг него держится на его плечах. Это гораздо труднее, чем добыть себе славу в бою. Вот такой человек был тот лакец, у которого решил остановиться Эла Закри.

Больной человек мечтает о здоровье, нищего раздражает богатство соседа. А человек, привыкший к достатку и уставший от почитания нищих, мечтает о славе. Все ищут, чего не имеют. Так устроен этот мир, и хорошо, что не нами он создан.

Кто знает, может, родись он в те времена, сложил бы он свою голову где-то под Гунибом или Дарго. Смерть богача в бою – бесславна. «А как же газават?» – спросишь ты. Так все равно найдется голодранец, который, возвращаясь с кладбища в толпе себе подобных, отважится сказать вслух то, о чем думают остальные: «Жил человек, нужды не знал, да прилип к мозгам клещ… Чего ему не хватало?..»

Довольные, что среди них нашелся мерзавец, остальные молча согласятся с ним и разойдутся по своим домам. Таков нрав у голодранцев. Сколько же къонахов погибло бесславно, увлекшись их пустыми речами о Боге, родине, свободе…

Так было всегда в наших горах. Сколько я живу. Меняются времена, а пороки и страсти – все те же…

Не было исключением и это село. Жил здесь старшина. Здоровенный мужик. И имя под стать этой туше – Бугай. Заклятый враг того лакца, у которого остановился Закри. Посчитав себя униженным, что гость из Чечни остановился не у него, задумал он досадить односельчанину. Своим же он объяснил просто. Если гость не проявил уважения к сельскому голове, значит неуважение проявлено всему селу…

Вечером после ужина к лакцу постучался один из дружков Бугая.

– Старшина в отъезде, но, узнав о приезде гостя из Чечни, прислал гонца. Велит устроить в его честь вечеринку. Мы собрали лучших джигитов и пригласили самых красивых девушек. Если нашего гостя не разморила долгая дорога, просим разделить с нами остаток ночи.

Эла Закри уже выходил вслед дружку Бугая, когда хозяин дома попросил его задержаться немного.

– Бугай в селе, – шепнул он Закри. – Но на вечеринку придет последним. Он любит, когда все встают перед ним. Будет там и его возлюбленная. Красивая девушка. Зовут Саидой. Ни один мужчина в наших краях не осмеливается даже посмотреть в ее сторону. Выбери ее. Бугаю это очень не понравится. Без скандала не обойдется, но это то, что нам нужно. Будь спокоен. Мой кинжал хоть и в потертых ножнах, но самый старый и длинный в этих краях…

Эла Закри последовал совету своего нового друга. Оглядев девушек, рассевшихся напротив мужчин, он попросил слова у тамады. Тамада, согласно этикету, спросил собравшихся:

– Дадим слово гостю?

Все хором ответили:

– Даем…

– Я прослышал о самой красивой девушке Дагестана, – начал свою речь Закри. – В поисках ее я и добрался до вашего села. Зовут ее Саида. И, судя по той картинке, что я вижу здесь, она сидит здесь. В кругу не менее красивых девушек. Пусть они не обижаются, но мое сердце и мысли в плен захватила она одна. И если она снизойдет до меня, то я, попросив у нее несколько слов, вернулся бы в Чечню. Этого хватило бы утолить свою мечту, которая меня привела сюда, в круг достойных мужчин и девушек.

Саида оказалась не только красавицей, но и скромной девушкой.

– Желание гостя – закон для горянки. Я согласна потратить эту вечеринку ради него. Что будет потом, рассудит Всевышний…

Вечеринка была в самом разгаре, когда объявился Бугай. Увидев в окно, что его возлюбленная весело переговаривается с гостем, он в ярости ввалился в дом.

Что такое ревность? Болезнь, от которой люди теряют голову…

Но разве можно терять голову в таком месте, как горская вечеринка?

Забыв о всяком приличии, прямо с порога Бугай обратился к мужчинам

– Ну как, джигиты, наша вечеринка? Веселят вас девушки?

Все дружно встали, кроме Закри. Он даже не шелохнулся.

Заметив это, села обратно и Саида.

В комнате повисла тишина.

Бугай внимательно посмотрел на Закри.

Перед ним сидел худощавый незнакомец, который невозмутимо продолжил разговор со своей избранницей.

– Ты тоже пришла на нашу на вечеринку?

Что должен был делать в этой ситуации Закри?

Конечно, положить к ногам своих дружков голову этого сопляка, как ногайский арбуз!

Какой къонах стерпел бы такую глупость в свой адрес?

А Закри не только не стерпел, но и дал понять, что не ослышался.

– Да, – ответил он. – Я пришла.

В комнате снова наступила мертвая тишина.

Первым ее нарушил Бугай. Впершись взглядом в обомлевшего от страха тамаду, процедил сквозь зубы:

– Наверное, гостье не сказали, что у нас не принято, чтобы женщины сидели среди мужчин.

Тамада виновато опустил голову.

Закри пришел ему на помощь.

– Я не вижу здесь разницы, где мне сидеть. Но раз ты тут решаешь, укажи мне мое место.

Бугай указал на Саиду.

– Мне будет удобно, если ты сядешь рядом с ней.

Девушки расступились.

Закри, ни говоря ни слова, подсел к своей избраннице.

– А теперь продолжим нашу вечеринку, – сказал Бугай. – Есть ли среди вас, кому приглянулась наша гостья?

Дружки Бугая молчали.

Тогда Бугай обратился к Саиде:

– Прости, но порядок нашей вечеринки требует, чтобы развлекали гостью. Раз здесь нет никого, кому она понравилась, то придется мне этим заняться. Обратись к ней от меня, готова ли она меня веселить эту ночь?

Закри наклонился к уху Саиды, но его голос был слышен всем в комнате:

– Передай этому къонаху, что я согласна. И скажи, что ему весело будет со мной не только в этот вечер.

...Что было потом, о чем они беседовали, я не знаю. Вечеринка продолжалась до самого утра. Никто не расходился. Пока изможденный вконец Бугай не предложил Закри выйти за него замуж.

И вот тогда Закри встал во весь рост и обратился к собравшимся:

– Славный Бугай, – сказал он ровным голосом. – Такие мужчины, как ты, – находка для женщин. Какая бы не мечтала иметь такого мужа!.. Беру в свидетели Аллаха и всех пророков от Адама до Последнего, всех эвлия и устазов! Беру в свидетели черную землю, в чрево которой мы все вернемся! Беру в свидетели вот эту сидящую рядом Саиду! Я выйду замуж за тебя не позднее, чем сегодня. Почему сегодня? Не хочу утруждать такого къонаха, как ты. Дорога ко мне домой далекая. Всякое может случиться. Конь может споткнуться, камень сорвется с высоты. Всякое случается. Мало ли мы слышали, когда знаменитые свадьбы срывались из-за пустяков... А наша с тобой свадьба, судя по молчанию твоих друзей, запомнится надолго. Пока не повторится подобное в ваших горах.

Ты мне понравился сразу, Бугай. Как только зашел к нам. И такого, как ты, я не отпущу. После обеденной молитвы я выйду к роднику, куда приходят самые гордые девушки. Заберешь меня оттуда…

В комнате вновь воцарилась тишина. Все ждали, что скажет Бугай.

– Слушайте, мои кунаки, – заговорил тот тихим неуверенным голосом. – И ты слушай, Саида. Ты, наверное, догадалась, что нам не суждено больше встречаться на вечеринках… Я благодарю тебя за то, что столько времени была верна данному мне слову… Я освобождаю тебя от него. Ты в своей воле с этой минуты…

Уже светало, когда Закри вернулся домой. Хозяин дома ждал его у порога.

– Не буди меня до полудня. После обеда у меня есть дело. Только укажи мне, где находится родник, где собираются самые гордые девушки.

– Ты решил жениться?

– Нет. Я выхожу замуж…

Хозяин улыбнулся:

– За Бугая...

Эла Закри улыбнулся в ответ.

– За него…

Когда Закри проснулся, его конь был уже оседлан.

– Бугай из села не выйдет. Мои люди засели на всех дорогах и тропинках. А я пойду с тобой. Кто-то же должен сопровождать невесту…

– Оставайся дома. Я не стану там задерживаться долго…

...Напрасно ждал Закри Бугая.

Солнце уже клонилось к закату, когда он остановился у ворот старшины.

– Ты жена Бугая? – спросил он женщину, подметавшую двор.

– Да, – ответила та. – Но его нет дома. Уехал по важному делу. Сказал, что его долго не будет.

– Как он мог уехать, если сегодня должен был жениться?..

Закри слез с коня.

– Вряд ли я вернусь в эти края снова...

Закри потянулся к кинжалу. Женщина бросила метлу и закрыло лицо руками.

– Я отрежу твою косу. Пусть твой муж ищет ее в Чечне.

Страх женщины сменился яростью.

– Будь ты проклят, трусливый заяц! – воскликнула она, повернувшись к дому. – Спрятался под нары, когда хотят коснуться твоей жены!!!

Женщина развязала платок. Опустила голову, но Закри прошел мимо нее. Толкнул ногой дверь, вошел в дом. Задержался внутри недолго... Вкладывая кинжал в ножны, заметил сидящую с обнаженной головой жену Бугая. Около калитки лежал ее платок. Закри поднял его на кончике кинжала и поднес к ней.

– Сколько лет живешь с ним?

Женщина взяла свой платок. Накинула на голову.

– Я прожила с ним свою жизнь.

– Помоги ему перевязать раны. Я, кажется, два раза коснулся его.

Жена Бугая пропустила мимо ушей слова Закри. Молча побрела к его коню. Отвязав от шеста, протянула уздечку Закри.

– Прости меня, гость, что не смогла тебя принять как надо.

Закри сел на коня. Женщина, поправляя на ходу платок, побрела в дом своего отца…

– Абати, кто придумал эту историю? Говорят же, что Эла Закри никогда не рассказывал о своих похождениях.

Я смотрю на Баклан-корт и вижу, как последнее облако, едва коснувшись его зеленой копны, уплывает по ситцевому холсту неба в Дагестан.

Абати, прищурившись, смотрит на меня. Я улыбаюсь в ответ и качаю головой.

– Не будет дождя, Абати. Пусть чеснок сушится до вечера, а потом занесем его под навес. Я не сбегу, не бойся. Только скажи, кто это рассказал. Ведь там, кроме Закри, никого не было из наших.

Абати подозрительно смотрит на Баклан-корт.

– Смотри, ворюга. Не уйдешь, пока не занесешь.

Я продолжаю улыбаться и киваю.

Он успокаивается.

– Эту историю я слышал от самого Бугая. Я познакомился с ним в Анжи-кала на базаре. Узнав, что я из Чечни, он спросил, знаю ли я в Чечне человека по имени Закри.

– Много в Чечне людей с таким именем, – ответил я.

Он описал его.

– Ты спрашиваешь об Эла Закри, наверное, – улыбнулся я.

Он принял мою улыбку за насмешку. Быстро отошел от меня. Но потом вернулся. И все рассказал. Как было.

Я засомневался. Разве может мужчина так говорить о себе?

– Клянусь Аллахом, – сказал он мне, – это чистая правда. Вот эти шрамы остались от его кинжала.

Он показал мне свою левую щеку, на которой действительно розовела тонкая линия.

Потом поднес к лицу и руку. Она тоже была левая. Там тоже виднелся небольшой шрам. Он прикрыл ею свое лицо.

– Только вот не пойму, – спросил Бугай. – Почему он меня не вытащил из-под нар? Я же был в тот момент мягче воска. И почему он не добил меня под этими нарами? Мог же просто ткнуть своим кинжалом.

Вот тогда я и поверил Бугаю.

Но вместо того, чтобы ответить на его вопросы, я сам спросил у него, почему он так глупо повел себя с незнакомцем?

– Ревность, – ответил Бугай. – Будь она проклята. Думал, Закри вспылит в ответ и я его посрамлю перед Саидой. А он вместо этого сразу взял меня за горло и душил до самого конца вечеринки. Я знал, что пощады не будет…

Я допиваю свое молоко.

Благодарю друга.

– Абати, а почему он не вытащил его из-под нар?

– Закри тогда пришлось бы вложить кинжал обратно в ножны.

– Но тогда почему не пронзил его кинжалом?

– Ну, для этого пришлось бы опуститься на колени. А такое позволить себе Закри не смог. Ведь он же был Эла Закри.

Лицо Абати спокойно. В такие минуты он бывает необычайно светел и добр.

Я кладу пустую кружку на табуретку, которая иногда заменяет нам стол. Иду к длинному ряду чеснока…

Я не верю июльской ночи. Вдруг какое-то облако отстанет от своего косяка и в наступающей темноте зацепит Баклан-корт. И тогда старику самому придется таскать этот чеснок под навес.

– Может быть, завтра? – предлагает он.

– Я хочу выспаться завтра. А вечером поднимусь к тебе.

Абати соглашается…

Через час он провожает меня до калитки. Прощаясь, спрашиваю, почему у него зубы крепче моих.

– Надо есть почаще сискал, – улыбается старик, чтобы я видел ровный ряд его зубов. – И запивать его молоком. А если нет молока, то холодной водой.

Я спускаюсь вниз по тропе. Абати кричит вслед.

– Поднимись сразу же после полдневной молитвы! Работы много. Если будешь работать так, как сегодня, может быть, очистишься от греха перед Аллахом.

Я киваю в ответ.

Знаю, что Абати может управиться сам. И что мой грех воровства он простил в тот же день, когда я честно признался ему в краденом.

Ведь он же не позволил тогда отцу побить меня.

Знаю также, что слова прощения он оставил на тот день, когда к нему прилетит самый несчастный ангел.

Он думает, что это поможет ему спокойно принять этого страшного гостя…

 

 

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ. КЪОНАХ

 

– Ты думаешь, что если окончил свой институт, у тебя больше ума стало? Кто так крошит яблоки? – Абати берет кусок яблока и размахивает им под самым носом. – Он застрянет у него в горле. Не пролезет. Не про-ле-зет!!!

Я смотрю на покрасневшее от негодования лицо старика. Потом перевожу взгляд на бычка, для которого я рублю топором огромные зеленые яблоки, рискуя отрубить себе пальцы. Это ненавистное животное, как всегда, без чувств наблюдает за нашим скандалом.

– Этот твой дармоед глотает их целиком. Я знаю.

Абати сначала не подозревает, что я нарочно затеваю скандал. Ведь сегодня суббота. Приезжает команда «Даймохк» из Ножай-юрта. Эти выскочки влезли в нашу вечную войну с мескетинским «Арсеналом». В прошлую субботу победили алеройцев из Гансолчу и возомнили себя «бразильцами».

– Что ты знаешь? Говори как есть.

Абати щурит глаза. Я вижу, как в них просыпаются языки пламени.

– Твой бычок ест эти яблоки целиком. Я смотрел. Ему это даже нравится. Как ребенку, который глотает мороженое большими кусками.

– Пусть будешь проклят ты в седьмом колене! Ты ему давал целое яблоко!

– А что? Ты посмотри на его шею. Он арбуз проглотит. Не то, что твои эти...

– Что мои эти?

– Ну, эти…

Не могу подобрать слово, чтобы разозлить Абати.

– Говори. Не стесняйся…

– Горошины...

Мой друг свирепеет. Его голос переходит на хрип. Это признак того, что он меня сейчас прогонит.

– Это самые большие яблоки в Чечне и Дагестане! Ты посмотри получше. Где ты видел такие плоды?

Я беру с его рук яблоко. Надкусываю и кидаю в бычка.

Тот обиженно смотрит на Абати.

Старик берет в руки палку.

– Вон с моего двора! И больше не переступай порог этой калитки.

Я делаю обиженный вид. Молча, потупив голову, иду к выходу. Запирая калитку, мельком бросаю взгляд на старика. Он почти успокоился, но бежать мне пока нельзя. Еще догадается. Сразу же после калитки начинается тропинка вниз – в село. Где-то посередине склона горы начинается лес, который подступает к самому селу. Надо добраться до него как можно быстрее, пока старик не одумался. Но как только я ускоряю шаг, раздается окрик Абати.

– Погоди-ка. Куда это ты заторопился?

Я делаю вид, что не слышу.

– Стой, кому говорю. Какой сегодня день?

– Пятница, – кричу в ответ, не оборачиваясь.

– Вернись обратно, собака. Пятница вчера была.

Я останавливаюсь.

– Будь ты проклят с этим твоим худболом. Если ты когда-нибудь собираешься стоять над моим трупом, вернись.

Я возвращаюсь. Абати сидит на бревне. Его гнев остыл.

– Перетащишь весь этот чеснок под навес.

Я оглядываю на ровные ряды чеснока, которые Абати выложил сушить на солнце. Работы – минимум на час.

– Абати, давай завтра с утра.

– А если дождь? Ты об этом подумал?

– С чего ты взял, что будет дождь?

– Смотри – дымка над Баклан-корт. Это к дождю.

– Вечно ты дуришь меня своими приметами. Если я это все перетащу, тогда я свободен?

– Как ветер.

Я беру чеснок охапками. Аккуратно кладу в ряд под навесом. Пока я занят, старик накрывает стол во дворе. Горячий чай и пчелиный мед – самое лучшее средство помириться друзьям. Когда остается последняя охапка, Абати примирительным тоном заявляет:

– Хватит работать. Иди пить свой чай. Остальное я занесу.

Но я сдаюсь не сразу. Молча подбираю остатки чеснока. Отношу под навес и делаю вид, что иду к калитке.

– Ты куда? Садись…

Заставляю упрашивать себя, пока не чувствую в его голосе привычную для себя теплоту и нежность старика.

– Если бы твой бычок ел мед, ты и его не давал бы мне…

Абати соглашается.

– Конечно, не давал бы.

Я глотаю мед. Запиваю чаем. Солнце уже садится за Баклан-корт. Мне теперь некуда торопиться. Пусть старик что-нибудь мне расскажет.

– Абати… Расскажи мне ту историю снова. Я там не все понял.

– Какую? Я много чего тебе рассказывал.

– Ну, про то, как расстреляли женщину на крыше. Помнишь? Это действительно так было, или ты от себя придумал сказку?..

– Сочиняют бездельники. Работа у них такая. Я тебе рассказал настоящую правду. Ты пей свой чай.

Абати смотрит куда-то в сторону.

– Это было в Ш… До того, как нас выселили. Двое спускались с гор. Наступила ночь. И они зашли в первый же дом на окраине села. Хозяин принял их радушно. Пока они расспрашивали друг друга о житье-бытье, жена хозяина вышла из дому и долго не возвращалась.

– Я сейчас вернусь, – сказал гостям хозяин.

Через приотворенное окно был слышен разговор с улицы.

– Приготовь нам что-нибудь поесть…

– Я устала от твоих родственников, друзей. Только и делаю, что хожу вокруг стола.

– Это не друзья и не мои родственники. Я их вижу в первый раз.

– Какая мне разница…

– Накорми нас. Я тебя очень прошу. Не позорь.

– Я сказала – нет.

В голосе хозяина прозвучала угроза:

– Давай побыстрей.

– Я сказала – нет.

Хозяин зашел в дом.

– У соседей больна старая женщина. Ее позвали туда. Сейчас она придет и накроет нам стол. Потом я дам вам отдохнуть.

Гости сделали вид, что ничего не слышали.

– Ради Аллаха, не надо беспокоиться. Мы не голодны. По дороге у родника сытно поели. У нас была с собой еда. Нам бы только дать отдохнуть ногам, а с рассветом – в дорогу…

Жена не возвращалась в дом. Хозяин вышел во двор. Слышно было, как он ее окликает.

– Хей, слышишь. Где ты?

– Слышу, – раздался женский голос сверху.

– Что ты делаешь на крыше? Слезай. Накорми гостей.

– Не слезу…

– Дай мне право остаться мужчиной.

– Я давно забыла, что у меня есть мужчина.

Через минуту раздался выстрел. Послушался глухой удар чего-то большого о землю.

Хозяин вернулся в дом.

– Вы слышали все. Теперь у меня просьба к вам. Моя жена – дочь Байбетара. Я не слышал о нем ничего плохого. Попросите его, чтобы он подождал моих сыновей. Они должны вернуться завтра к вечеру. После этого у Байбетара не будет лишних хлопот взять мою кровь…

…Гостям пришлось разбудить Байбетара.

– Жена! – крикнул он. – Приятная весть. К нам в гости пришли. Вставай быстрей.

– Не буди ее, Байбетар. Мы от вашего зятя. С просьбой.

Байбетар сразу почувствовал недоброе.

– Что случилось?

Гости рассказали все.

Байбетар кликнул жену.

– Да будет с миром ваш приход, – поздоровалась она. – Вы тут устраивайтесь поудобнее, пока я накрою на стол.

– Жена, – сказал Байбетар строго. – Пригласи моего брата.

Через некоторое время зашел его брат.

– Созови наших, всех до единого. Пусть придут сюда со всем своим оружием, – голос Байбетара был уже ледяным.

Через полчаса собрались все.

Тогда один из гостей обратился к Байбетару:

– Ваш зять сказал нам, что ты къонах. Потому мы пришли сами, без стариков. Он всего лишь попросил отсрочки до завтрашнего вечера.

Байбетар словно пропустил мимо ушей его слова. Только на мгновенье блеснули глаза, казавшиеся до этого мертвыми.

– Слушайте меня внимательно, – обратился он к своим родственникам. – Сложите все свое оружие в той комнате. Все до единого.

Приказ был выполнен незамедлительно. Одному из них Байбетар сказал:

– Будешь стеречь, пока это мне нужно.

– Еще раз слушайте меня, – обратился он к своим людям тоном, не терпящим возражений. – Ни одному из вас я не даю права на слово. Как я решил, так оно и будет. Сегодня наша «собака» опозорила нас всех перед нашим зятем, его родственниками, нашими односельчанами и вот этими чужими людьми. Надо принести труп домой и зарыть на кладбище.

– Жена, – продолжил Байбетар, но уже без леденящего холода в голосе. – Есть у нас на выданье девушка?

– У твоего троюродного брата выросла.

– Какова она нравом?

– Трудолюбива, скромна…

– Красива?..

– Очень…

– Узнай, сердце ее свободно или нет.

– Не замечала за ней.

Очень скоро в дом вошла совсем юная девушка. Встала на пороге:

– Ваши, ты меня звал?..

Байбетар обратился к гостям:

– Возвращайтесь с ней обратно. Я выбрал самую красивую… Пусть все видят, что мы не от калеки избавляемся… А нашему зятю передайте, чтобы с утра был на похоронах со своими родственниками…

Солнце уже скрылось за хребтом. Долина Ясси гасла в вечерних тенях.

– Абати… Ты рассказываешь так, как будто видел все это в кино. Если бы ты умел читать и писать, я подумал бы, что пересказываешь мне новеллу Мериме.

– Какая Марем? – Абати подозрительно на меня смотрит.

– Не Марем, а Мериме. Есть такой писатель. Французский.

– Мужчина?

– Да.

Абати покачал головой.

– Что они за люди, если носят женские имена…

Абати замолчал.

Я пригубил остывший чай.

– Ты ешь мед. Кроме тебя – некому…

Я наматываю на ложку толстый слой. Все, что не ест бычок в доме Абати, – мое. Ведь у него только мы двое – родные души.

– Знаешь, – неожиданно заговорил старик, – когда Байбетар созвал своих родственников с оружием, я покрылся потом от страха.

– Так ты это сам видел…

– Да. Я был одним из тех двух гостей. Когда я сказал Байбетару, что зять считает его къонахом, я заметил росинку в его глазу. Он вытер ее, как будто доставал соринку. Вот тогда мой страх и ушел. Вот что значит слово для чеченцев. Одно только слово.

– Но это же сказал убийца его дочери?..

– Нет. Это я добавил от себя. Зять же на самом деле надеялся, что Байбетар его поймет…

Ночь теперь поднялась и к нам. Где-то в кустах запел сверчок. Небо стало покрываться россыпью звезд. И, словно их отражения, внизу стали вспыхивать окна домов моих односельчан.

– Мне пора домой, Абати.

– Подожди. Отнесешь матери.

Абати выносит из дому мед.

– Банку принесешь обратно.

Я спускаюсь по тропинке вниз. Чувствую за спиной взгляд старого друга.

Знаю, что он будет стоять у самого края вершины, пока я не дойду до дома и не посвечу в его сторону своим электрическим фонариком. В ответ он помашет мне своим керосиновым.

И тогда для меня закончится еще одна сказка Абати. Самого доброго человека в мире, которого я успел узнать в свои 22 года…

 

 

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ. ПЕРЕМЕНЫ

 

– Абати, люди радуются, что разрешили открыть в селе мечеть. Завтра все собираются на белхи. Может быть, спустишься в село? Все-таки необычный день.

– И кого прислали напомнить мне об этом? Комсомольца и сына коммуниста!!! О Аллах! Я дожил до этого дня.

Глядя на искривившееся от удовольствия лицо старика, я начинаю проклинать себя за то рвение, с которым мчался к нему наверх. Ведь я так радовался, что нашел повод для моего друга появиться среди односельчан. Вчера приезжал секретарь райкома и целый час объяснял людям, какое нравственное оздоровление несет религия обществу.

– Вы можете забрать для мечети здание сельского клуба, – заверил он собравшихся. – Организуйте белхи. Это очень хорошая наша народная традиция.

От имени собравшихся выступил Адаш. Не молодой, но еще и не старый активист, женатый на самой толстой женщине нашего села. Он заверил, что бусурмане, он так и сказал, ждали этого дня долгие и долгие годы. Поэтому все как один поддерживают решение партии и лично Горбачева и завтра выйдут на субботник, чтобы перестроить клуб под мечеть.

– А как быть с культурой? – неожиданно спросил директор клуба Махмуд, когда толпа готова была вот-вот разойтись.

– Кино где крутить я буду? – поторопился высказаться киномеханик Сайд-Хусейн.

Приезжий растерялся.

Тогда в разговор встрял старый Азат.

– Этот клуб раньше был мечетью. Сейчас мы его забираем у вас.

– А разве не твоя Азат смотрела мое кино в этом клубе? – буркнул в ответ киномеханик. – Ни один индийский фильм не пропускала. Ревела, как на похоронах своей матери, с надрывом.

В толпе раздались робкие смешки. В другой раз по другому поводу люди не стали бы сдерживать себя, но тут был особый случай. Открыть мечеть дело, конечно, очень важное, но кто знает, чем закончится эта перестройка. В Кремле каждый год меняются «падишахи», а Горбачев хоть и молод с виду, но всякое может случиться. А вдруг в Кремле решили таким вот образом выявить очередных скрытых врагов?

– Возьми лучше топор и иди за мной, – оборвал меня старик. – У меня есть дело поважнее, чем ваша перестройка. В саду обломилась ветка сливы. Я не смог дотянуться.

Мы идем в сад. Он ухожен и уютен. Даже среди молодой поросли зеленого лука нет ни одного сорняка. И откуда у него столько терпения? Наверное, от старости.

– Руби от ствола наискосок вверх, – предупреждает меня старик.

Через мгновение толстая ветка с шумом падает на землю, царапнув мне лицо. Старик восторженно смотрит на меня.

– Удар мой верен был и скор!– продекламировал я Лермонтова.

Абати не имел ни малейшего понятия о поэме поэта. Молча протянул банку из-под масляной краски, откуда шел отвратительный запах навоза.

– Замажь рану.

– Убери эту гадость. Меня стошнит.

– А ты глаза закрой. Тебе дурно оттого, что ты видишь.

– Чтоб я у тебя ослеп, Абати. Вечно придумаешь что-нибудь.

– Ты мне слепой не нужен, – заметил небрежно старик. – Это не я придумал. Этому меня еще дед мой учил. Раны надо завязывать. Ты же бежишь сразу к врачу, когда порежешь свой палец.

– Но врач же перевязывает мазью, а не этой гадостью.

– Как может быть гадостью то, что дарует жизнь? Посмотри на то, как растет под навозом и как – без него.

Абати тычет мне под самый нос свою банку.

– Дерево – оно живое и чувствует заботу о себе. В долгу не остается.

– Это они потому и каждый год плодоносят, что ты готов ради них отравить меня? – спрашиваю я, опасаясь, что старик не остановится на одной ветке.

Абати предпочитает не ввязываться со мной в перепалку и молча подает тряпку.

– А теперь завяжи рану.

Через минуту я радуюсь тому, что удалось так аккуратно обмотать обрубок ветки. Доволен и Абати.

– Можно было бы потуже, но ничего – пойдет, – хвалит он меня.

Мы возвращаемся во двор. Старик уходит в дом. Я, умыв руки, сажусь на порог. Уже смеркается. Кровавый закат начинает размываться в густеющей саже ночи. Где-то рядом застрекотал сверчок. Абати садится рядом.

– Говорят, что если сверчок затрещит в доме, то в этот дом скоро придет несчастье, – говорю я. – Моя мать в это верит. Она до сих пор вспоминает, как за день до смерти моей бабушки гонялась за ним по комнате с веником. А он, болтун, наверное, удивлялся, чем же этой женщине не понравилась его песня. Абати, почему ты не веришь в такие приметы?

– Люди умирают не только весной. И даже там, где нет этих сверчков. И твой сверчок здесь совершенно не при чем. А к матери будь снисходителен. У нее не было времени учиться, как у тебя. Нужно было спасаться от голода. Не забывай, что в те годы все вокруг было для нас враждебным. Столько людей погибло от голода, холода и болезней.

– А наш мулла говорит, что на то была воля Всевышнего. Что Он наказал нас за слабый иман.

– Вранье все это. Все плохое – от людей. Вот у Хелисат четыре девочки погибли от голода. И никто ей не помог. Ладно, не поделились хлебом, но даже могилы рыть никто не пришел. Она сама долбила топором мерзлую землю. А люди спокойно смотрели из своих окон, как сгорбленная чеченка раз за разом тащит по снегу труп маленького ребенка. Не на кладбище. Нет. На окраину поселка. У нее что – имана не было? Стойко переносила все свои беды, не пропускала ни одной молитвы. Чем же она провинилась перед Богом, чтобы Он ее обрек на страдания?

– Говорят, Бог посылает человеку испытания, чтобы проверить его веру, Абати.

– Ей-то зачем такие испытания? Она всего лишь женщина, которая пережила смерть своих детей. Я понимаю, что в истории Аюба-пророка Бог поспорил с Иблисом и послал на него испытания. Но после того как убедился в прочности его веры, вернул обратно все, что забирал. А наша Хелисат осталась без детей. Никто ей их не вернул. Значит, Бог тут не при чем. Так какой смысл в таких испытаниях? Что, мир после этого стал лучше? Люди, видя ее страдания, стали лучше? Или те, кто нас выслал в Сибирь, прозрели? Покаялись? Нет! Зло на этой земле – от людей. Но люди списывают его на Бога и на вот этого сверчка, который зовет свою подругу. Можно подумать, что если сверчок перестанет трещать в ночи, люди будут жить вечно. Так что винить сверчка проще простого. Так легче.

Сверчок все еще не унимался. Его звонкая вначале песнь сменилась унынием и тревогой. У каждого мира – своя печаль.

– Абати, я останусь ночевать у тебя.

– А как же субботник?

– Разбудишь меня. А сейчас расскажи мне что-нибудь.

Абати радуется, что я остаюсь у него. Мы разжигаем огонь в печи.

– Сварю нам кукурузу с фасолью, – говорит он мне, – а ты слушай…

Однажды в Ишхой-юрт приехала в гости к своим родственникам знаменитая красавица с Теркйиста. Звали ее Альбика. Кай Альбика. И вправду красивая, но в годах. Говорили, все притеречье сваталось к ней, но девушка, видно, выросла с характером. Отказывала всем.

Одни считали, что это сдуру, другие находили ее капризной. Я же думаю, что она просто знала себе цену и искала достойного. Ведь не всегда красота соседствует с глупостью. Обеспокоенные родители, боясь, что дочь может остаться старой девой, начали возить ее по всей Чечне. Вдруг кто-нибудь приглянется, западет в душу. Остальное – за женщинами. Вот так и добрались до Ишхой-юрта.

Первая же вечеринка, устроенная в ее честь, завершилась скандалом. Измученная пустой болтовней местных знатоков вечеринок, девушка вспылила:

– В такой глуши я согласилась бы разговаривать только с князем. А такой беспризорщины, как здесь, хватает и на Тереке.

– Есть у нас такой, – ответили ишхойцы. – Уехал к кумыкам на свадьбу четыре дня назад. Если задержишься у нас еще три дня, познакомим с ним.

Закри вернулся в село именно на седьмой день своего отсутствия. Не заходя домой, прямиком отправился к Зокке, где остановилась Альбика и ее родители. Открывая вечеринку, тамада произнес длинную речь, из которой стало ясно, что Эла Закри – владетель несметного количества лошадей, коров, баранов и живет в самом настоящем дворце, который не снился самому Сулиму-пайхамару. И если у Альбики хватит ума в голове, то ее ждет праздная жизнь самой Белкис. А для начала она должна просто согласиться выслушать Закри. Альбика не стала скромничать и ответила тамаде:

– Князь, о котором вы говорите, это вот этот красавец?

Тамада утвердительно кивнул головой.

– Да. Он самый. Эла Закри!

– Меня словами не обмануть. Я успела осмотреть ваше село и не увидела не то что дворца, но более-менее приличной лачуги, в которой я могла бы встать во весь рост. Но я понимаю, что тамада говорил так, как должен представлять на вечеринках своих друзей. Я слышала подобные речи не один раз. Да и не из тех я, кого манят дорогие одежды и украшения. О дворцах я и совсем не думаю. Мне важен сам человек.

Альбика снисходительно посмотрела на сидящего Закри.

– Пусть сам скажет, что ему нужно от меня.

– Я никогда не нуждался в том, чего у меня нет, Альбика, – ответил Закри. – Поэтому от тебя мне ничего не нужно. Мне сказали, что ты меня хочешь видеть, вот я пришел сюда, прямо с дороги, не заходя домой. Не умывшись, не сменив одежды. Но раз твое желание исполнилось, я, с разрешения тамады, удалился бы, оставив тебя с благородными героями, собравшимися здесь. Извини меня, гостья, что не спросил твоего разрешения уйти. Но между нами нет ничего того, что меня обязывало бы. Слова тамады от моего имени ты оставила без внимания.

Эла Закри встал, чтобы попрощаться со всеми. Среди ишхойцев началось тихое волнение. Никогда речь Эла Закри не была такой простой и короткой. Неужели и его так поразила красота этой вздорной девушки?

Альбика же решила добить Закри:

– Если бы я знала, Закри, какой ты Эла, я ни дня не провела бы в ожидании твоего возвращения домой в село. После красивых речей твоих односельчан на первой вечеринке мне представлялось, что ты подпираешь плечами облака, а ты всего навсего худой коротышка, что даже в папахе не дотянешь до моего подбородка.

Эла Закри оставлся спокойным, и это стало раздражать красавицу все больше и больше.

– Скажи мне, что ты за эла, если у тебя нет своей земли? Что ты за эла, если нет ни золота, ни серебра? Что ты за эла, если у тебя нет ни табуна, ни стада, ни отары? Что ты за эла, если у тебя нет не то что своей армии, но и пары конокрадов-голодранцев? Извини меня, Закри, но ты похож не на князя, а на обыкновенного шута, привыкшего веселить людей за стакан дешевого вина. Хотя, может быть, среди своих односельчан ты и выделяешься чем-то, за что тебя так и прозвали, но я в тебе не нахожу ничего того, чтобы оценила своим взглядом. О моем сердце и не думай. Дорога к нему лежит не через мои уши. Я верю лишь тому, что вижу.

Ишхойцев охватил ужас. Прекрасная Альбика в их встревоженных головах предстала неприступной крепостью, у стен которой они должны были лечь позорной смертью. Даже сам Эла Закри, герой княжеских пиров Кавказа, казалось, лишился дара слова и, выслушав с каменным лицом издевательства этой гордячки, шагнул к двери. Раздался смех девушки.

– Ты куда, Закри? Что тебя так напугало? Мои речи? Ты счел их глупыми? Моя красота? Так если ты гуляешь на свадьбах князей, разве не видел красивее девушек, чем я?

Закри молчал.

– Не будь таким растерянным, Закри, – продолжила Альбика. – Что ты молчишь, словно воды в рот набрал?

Закри прервал молчание:

– Тамада, разрешишь мне сказать несколько слов нашей уважаемой гостье?

Тамада разрешил.

– Я молчу, потому что привык к порядку на вечеринке и выхожу отсюда именно потому, что не понял, ты пришла на вечеринку, чтобы показать свою красоту, или на базар, чтобы купить себе отрез материи?

Альбика удивилась спокойному ответу Закри.

– Ты прав, Закри. Я перешла дозволенное и потеряла лицо. Но раз я дождалась твоего приезда, удели мне свое внимание.

Эла Закри молча сел напротив красавицы. Попросил объяснить, каков порядок вечеринки. Тамада резонно заметил:

– За твое отсутствие ничего не изменилось. Каждый парень имеет право обратиться к понравившейся девушке, но девушка выбирает одного. Тот, кто не нашел своей пары, покидает вечеринку, чтобы не мешать счастливчикам.

– Тогда могу я обратиться к нашей гостье?

Тамада обратился к тамаде девушек:

– Уважаемая тамада девушек! Может ли Закри обратиться с просьбой к нашей гостье?

Тамада девушек ради приличия спросила разрешения у Альбики:

– Дорогая гостья, среди нас присутствует один къонах, которому ты понравилась. И если твое сердце свободно, то можешь ли ты согласиться на душевный разговор с ним в этот вечер, а если понравитесь друг другу, то и на всю оставшуюся жизнь?

– Никто не знает, что с нами будет через час. Наши судьбы – в руках Бога. Поэтому я не могу дать слово на всю жизнь. Так что на один этот вечер я согласна. Что будет завтра, пусть решает Всевышний, – ответила Альбика.

Она оказалась права. Глупо думать о завтрашнем, пока оно не наступило. Тем более что на вечеринке объявились мескетинцы. Стоит ли говорить, что они были пьяными? А какой же мескетинец пойдет вечером в Ишхой-юрт трезвым? Это только днем, если на похороны. И то не всегда. Хоть и нет войны между ними, но меня всегда удивляет, как они с удовольствием ненавидят друг друга. Любая свадьба или вечеринка обязательно завершается потасовкой. До поножовщины, правда, дело доходит редко. Так – пырнут ножом пару раз в год, но зато сколько потом возни с примирением... Села мгновенно превращаются в боевые лагеря, выставляются засады на подступах, в то время как старейшины сел разбредаются по соседним селам в поисках посредников. А посредников кто слушает, кроме виновника, из-за глупости которого пролилась кровь? Все жаждут отмщения и готовы воевать до последнего человека. А как заканчиваются такие истории? Очень просто. Устав уговаривать вояк, посредники машут на все рукой: «Ну, тогда режьте друг друга, пока не передохнете все». А умирать-то как раз никто не хочет. Я сбился. На чем я остановился?

– Ты сказал, что на вечеринке появились пьяные мескетинцы. А в их жилах текла не кровь, а кизлярское вино. Абати, а почему кизлярское вино?

– В те времена все его пили. Оно хоть и кизлярское, но было дешевым и сильно било в голову. После одной бутылки человек просто зверел, особенно если оно было разбавлено соком бузины. А что еще нужно чеченцу? Выпить, пока не ударит по мозгам.

– А зачем вино разбавлять соком бузины?

– Водой разбавлять – заметно. И по цвету, и по вкусу. А сок бузины такого же цвета. И бьет сразу в голову. После первого же глотка. Ты что меня так расспрашиваешь?

Абати подозрительно смотрит на меня. Берет в руки палку.

– Богом клянусь, переломаю тебе кости.

– Я только спросил, Абати. Не более того. Так что случилось дальше?

– Дальше случилось то, что должно было случиться. Мескетинцы тоном, приглашающим всех собравшихся к драке, поздоровались. Их можно было понять. Какими бы пьяными они ни были, не заметить ослепительной красоты Альбики они не могли. И главное – где она сидела? Перед этим выскочкой Закри, которого можно было вышвырнуть за дверь одной пощечиной, как лягушку. Не получив ответа, мескетинцы некоторое время молчали, презрительно рассматривая всех собравшихся, включая и тамаду. Потом, видимо, самый старший из них – с рыжей бородкой – обратился к своим дружкам.

– Интересно, куда же мы попали? Неужели здесь нет мужчин, чтобы принять от нас салам?

Томада ответил за всех. Он, как коренной – Бог весть, в каком поколении – ишхоец, знал повадки соседей-мескетинцев.

– Салам мы у вас приняли. Может быть, вы не расслышали. Уступите гостям место, – сказал он своим односельчанам. Те встали. Мескетинцы не обратили внимания на жест гостеприимства хозяев вечеринки. Их взоры были устремлены только на Альбику и на нашего несчастного Закри.

Тамада всеми силами пытался предотвратить скандал.

– Гостья не достается гостю...

Но разве можно избежать ссоры, если ее ищет пьяный мескетинец?

– Порядок для нас везде один – какой мы устанавливаем, – заметил один из них.

Тамада понял – ссоры избежать не удастся. Предвидя последствия, стал осторожен в словах, чтобы заранее снять с себя и ишхойцев вину за предстоящую развязку.

– Гостья не достается гостю, – напомнил он вновь мескетинцам. – Каждый парень имеет право обратиться к девушке. Но на вечеринке остается тот, кого выбрали. Остальные покидают нас, чтобы не мешать парам.

– Тогда почему этот Закри сидит напротив гостьи? Он же бездомный бродяга. Сегодня живет у вас, завтра переберется в Хочи-Ара… Вы сами нарушили свой же порядок, и это дает нам право делать здесь все, что мы захотим.

Конечно, ишхойцы тоже не подарок. И их терпение имеет свои границы. Тамада ответил за своих.

– Такие вопросы решаются за пределами села, чтобы не мешать людям. Есть предложение отойти за село и там решать, что вам можно в нашем селе, а что нельзя.

– А я буду решать именно здесь, – заявил рыжий мескетинец, уставившись на Альбику. – Зачем для этой очевидной истины нужно месить грязь?

Гостям в очень вежливой форме сообщили, что им нет нужды беспокоиться за чистоту своей обуви. Ишхойцы до самого места драки понесут их на своих спинах. А заодно сразу пошлют гонца в Мескеты, чтобы предупредить, откуда могут забрать их трупы.

– Вас не должна беспокоить слякоть. Вы коснетесь земли только на месте нашей драки. И это место мы тоже выберем такое, чтобы не сильно вас испачкать.

Тамада немедленно отдал распоряжение одному из своих отправиться в Мескеты. Дело шло к неожиданной для мескетинцев развязке, и к ним на время вернулась трезвость. Тамада говорил только о деле и не склонен был больше кого-то призывать к совести и спокойствию.

– Хорошо. Мы согласны, – заметил рыжий. – Но с одним условием. Когда мы поздоровались с вами, вот этот человек не только не откликнулся, но и не пошевелился. Пусть он извинится перед нами, проявит уважение.

Ишхойцы знали характер Закри. Скорее небо расколется на две части, а Ясси понесет свои воды обратно в горы, чем Эла Закри отвлечется на пустяки, когда перед ним сидит девушка. Он не только не привстал, но и не обернулся в сторону гостей. Утихшая вроде бы ярость мескетинцев вспыхнула с новой силой. Посыпались новые оскорбления. Сначала в адрес Закри, потом – ишхойцев. Закри не обращал внимания и продолжал переговариваться с Альбикой.

Это было чересчур. Рыжий мескетинец бросился на него, чтобы ударить. Ему преградили путь. Поверив, что его будут умолять все собравшиеся и, возможно, даже сама Альбика, рыжий рассвирепел и еще сильнее стал рваться к Эла Закри, клянясь, что вынет из него душу, да так просто, что тут все и моргнуть глазом не успеют. И для пущей убедительности выхватил из-за пазухи нож. Наверное, все это кончилось бы так, как кончаются обычно такие истории. Рыжий в конце концов услышал бы от всех собравшихся, что он действительно къонах и что он любого из присутствующих может размазать по стене, но в тот миг, когда ярость рыжего достигла кипения, раздался голос Альбики:

– Да отпустите его.

Если бы это сказал кто-то из мужчин, пусть даже тамада, никто бы не послушался. Но это сказала Альбика.

Все оцепенели после этих слов. Даже рыжий с отвисшей челюстью с ножом в руке, три секунды назад грозившийся убить человека, и тот стоял, как чучело.

– И все? – сказала Альбика.

Лучше бы она этого не говорила. Разве можно было такие вещи говорить в маленькой комнате, когда не успеешь споткнуться, прежде чем добежишь до обидчика? Рыжему не оставалось ничего другого, как всадить свой нож в бедро Закри, успев бросить взгляд, полный горечи и страдания, в сторону Альбики. Словно спрашивал ее с упреком, зачем ты так? Этих собравшихся-то я знаю. А ты?!

Закри не упал, не застонал и даже не шелохнулся. На земляной пол комнаты упали первые капли крови. Ярость мескетинца улетучилась вмиг. По его венам потекла обычная кровь. Как это бывает всегда, когда дело идет к кровной мести.

Обмякшего рыжего выводили из комнаты свои же дружки. В ужасной тишине.

Ни один ишхоец не притронулся к нему.

И только Эла Закри, не оборачиваясь в его сторону, но извинившись перед Альбикой, что отвлекается на пустяки, вытащил нож и бросил его в его сторону.

– Забери с собой этот обломок. Ты с ним вышел из дому. Значит, без него ты – никто.

Весть о случившемся дошла до отца рыжего прежде, чем сын добрался домой.

Сына он встретил, сидя на пороге.

Не выдержав испытующего взгляда отца, тот выдавил из себя:

– Оказывается, этот Закри – совсем трусливый заяц. Он боялся даже поднять на меня глаза, не то чтобы бы заикнуться против.

– Неужели он ничего не сказал тебе после всего? – спокойно спросил отец.

Сын осмелел.

– Он бросил к моим ногам мой нож. Не посмел ответить.

– Что он тебе сказал?– голос отца был все так же спокоен.

– Ну, сказал, чтобы я забрал свой нож.

– Еще что сказал? – в голосе отца проснулась суровость.

– Ничего не сказал, – промямлил в ответ сын.

– О, Аллах Дела! Ты все это видишь. Будь проклят тот день, когда он явился на свет.

Влепив сочную оплеуху сыну, отец помчался в Ишхой-юрт. Уже светало, когда он добрался до дома Закри.

– Эла Закри! – крикнул отец рыжего, не решаясь войти во двор.

Закри вышел за порог и вопросительно посмотрел на мескетинца.

– Что же случилось с нами, Закри?

– Ничего. А что должно было случиться? Заходи.

– Я не зайду, – замялся отец рыжего.

Закри развернулся, чтобы зайти в дом.

– Эла Закри. Всеми святыми прошу, объяви нам кровную месть.

– Аллахом клянусь, это не стоит, чтобы я даже думал об этом.

– Абати, что было потом там, на вечеринке, – после ухода мескетинцев?

– А что могло быть там? Эла Закри попросил тамаду не прерывать вечеринку. Ну, такой был человек. Он продолжал бы сидеть напротив Альбики, пока не истек кровью. Но Альбика оказалась умной девушкой. Сославшись, что ей рано утром выезжать домой, она попросила тамаду завершить вечер.

– А как сложилась ее дальнейшая судьба?

– Она поклялась выйти только за Закри. Наверное, они бы поженились и стали самой уважаемой семьей в Чечне, где каждый дорожил бы своим местом. Муж был бы мужчиной, жена – женщиной.

– А почему они не поженились?

– Вскоре после этого началась революция. Какой-то Лелин объявился и вместе с голодранцами скинул царя. Закри не пережил эти времена.

– А Альбика?

– Говорят, что она осталась верна своему слову …

Абати разбудил меня, когда был готов мой любимый чурек.

Солнце только-только глянуло из-за Дюйра-лама.

– Ты совсем не спал, – заметил я старику.

– Я посплю днем. Нам, старикам, это полезно даже. А ты ешь. Я не думаю, что вас сегодня кто-то будет кормить. Ваша «иницити гурт» не додумается даже до этого.

– Ты все-таки спустишься в село?

– Зачем? Я стар и устал от перемен. Они развращают людей...

Старик умолкает. Это длится очень долго. Я успеваю съесть чурек и запить его молоком. Наконец Абати просыпается.

– А кто все это организовал?

– Адаш и инициативная группа содействия перестройке.

– Объясни мне, что они собираются перестраивать?

– Страну. Как призывает Горбачев.

– Разве могут Адаш и Горбачев изменить природу людей? Опять дело пахнет смутой. И если за дело взялись подобные Адашу, прольется кровь. Много крови. Очень много крови. А вместе с ней разольется по головам людей ядовитая река ненависти. …Брат пойдет против брата, сын против отца… И все ради того, чтобы жизнь сделать лучше. Я это видел.

– Абати, если ты имеешь в виду Ленина и Сталина, то их уже нет. Они мертвы. Это они говорили, что Бога нет, и разрушали храмы и мечети. А тут начинают восстанавливать… И главное, разрешают говорить, что Бог есть.

Абати опять уходит в себя. Я не беспокою его больше. Смотрю на Баклан-корт, по которому тянется легкая струйка тумана. Если верить приметам Абати, будет дождь.

– Самое страшное, когда люди решают, есть Бог или нет, – прерывает мои мысли старик.

– Власть согласилась с тем, что Бог есть, Абати. Сами партийные начальники в Москве побежали в церкви, а наши уже не боятся появляться на похоронах своих родителей и читать дуа, – отвечаю я.

– Они все уйдут. Придут другие. И новые люди, без роду и племени будут править нами от имени Бога. А это еще хуже. Крови и ненависти будет больше. Жестокости. Люди забудут про милосердие. Маслаата не будет. Бараката не будет. Видишь долину Ясси? Сколько коров и баранов сегодня после обеда спустятся на водопой? Тысячами. И посмотришь, как опустеет эта долина через 10 лет. Дохлой козы там не будет. Ну, выстроят они мечеть. Что дальше? Адаш будет стоять на пороге и наблюдать, кто не пришел на молитву. Так это их семейное. Его отец считал тех, кто молился. По всему селу шатался. В окна заглядывал. Пройдет совсем немного времени, и эта мечеть превратится все в тот же партком. Там же будут выбирать сельского старосту, председателя колхоза… Нет ничего страшнее в людях, чем привычка верить всему тому, что обещает сытую жизнь без усилий, труда.

– А как ты веришь в Бога?

– Я знаю, что Он есть. И моя вера не зависит от того, будет в нашем селе мечеть или нет. Ты знаешь, я не верю этим переменам. В этой истории с мечетью вы все забыли о главном. Мне жаль детей, у которых отнимают кино за 10 копеек. Это была их единственная радость и напоминание о детстве. Все хозяйство колхоза держится на плечах детей. Гнут свои тощие спины на табачных полях, чтобы не умереть с голоду. С ранней весны до поздней осени. От рассвета до заката. Люди думают, что, выбросив Сайд-Хусайна из клуба, они откроют себе истину. В этих стенах, которые отбелит какая-то несчастная старуха в надежде оправдаться перед Богом за свои мнимые грехи.

– Абати, ты не боишься людей. Ведь скажут про тебя, что ты против мечети.

– Я прожил 70 лет без нее.

– Скажут, что ты свихнулся.

– Знаю. Давно так говорят. Молиться Богу можно где угодно, лишь бы место коленопреклонения было чистым. Я почитаю Бога, когда даю дорогу роднику, застрявшему в опавших листьях, убираю с дороги камень, ветку с лесной тропинки. Надо стремиться к чистоте вокруг себя. Разве тебе самому не приятно, когда пьешь воду из чистого родника? Разве не приятно тебе зимой переходить реку через мост, а не вброд? Ты только подумай своей головой. Родник не очищается сам по себе. Его кто-то чистит. Мост только в сказках берется ниоткуда, а в жизни кто-то его строит. И тот, кто делает это в тайне от людей, тот и знает, что Бог есть и Он услышат его молитвы лучше, чем те молитвы, что исполнены в перерывах между партсобраниями в мечети.

Я пытаюсь в последний раз уговорить старика.

– Абати, а может быть, теперь будет по-другому? Ведь люди радуются завтрашнему дню…

– Иди. Ты пойдешь один без меня. Там для тебя начинается новая жизнь. И пока ты сам не изопьешь горечи разочарований, ты не примешь мои слова за истину. Я пошел бы с тобой при одном условии.

– Каком?

– Если бы они задумали строить мечеть на новом месте, а клуб оставить детям. Но они решили идти к Богу самым дешевым путем. Значит, наши дороги – разные. Ты слышал притчу об удоде? Эта глупая птица гадит в собственном гнезде. Когда гнездо забивается ее пометом, она вылетает на поиски другого.

– Нет Абати, не слышал.

– Так вот. Однажды повстречал ворон удода рано утром. Спрашивает, куда в такую рань.

– Ищу новый дом, отвечает птица в пестром наряде. В старом невозможно жить. Вони много. А я птица опрятная и люблю чистоту.

Ничего не сказал ворон, а только подумал, глядя ей вслед: «А как быть с привычкой?»

 

 

ИСТОРИЯ ЧЕТВЕРТАЯ. КАБАНЫ ИЩУТ В ЛУЖАХ НЕ ЗВЕЗДЫ

 

Абати оказался прав. Стоило в селе открыть мечеть, как стали происходить интересные события. Сначала приехал первый секретарь райкома партии Акбулатов. В черном костюме и белой рубашке с черным галстуком.

Хозяин района был предельно вежлив. Поздравил сельчан с мечетью, дал имаму 25 рублей. Имама это растрогало до слез.

– Я, конечно, не молюсь, но стараюсь всеми силами жить честно, – сказал Акбулатов громко, чтобы слышали все.

– Ничего страшного, что не молишься, – сказал имам. – Главное, что у тебя сердце чистое.

Взбодрившись после этих слов, главный коммунист района произнес пламенную речь о коварстве империалистов и необходимости перестройки на местах.

– Каждый на своем месте должен перестроиться, – заявил он под конец.

Имам заверил, что все село вместе и каждый в отдельности перестроятся. Начальник уехал, но люди не спешили расходиться. Уставились на имама.

– Что ты собираешься делать с этими деньгами? – спросил коротышка Адаш.

– Куплю матери саван, – ядовито заметил имам.

– Саван ты купишь на ее деньги, – решительно сказал Илес-хажи, сторож колхозного сада. – А деньги дали нам на нужды мечети. Нужно сделать «общак».

Илес-хажи хоть и давно вернулся из тюрьмы, где отсидел 15 лет, иногда любил вставлять в свою речь лагерный жаргон. Когда его спрашивали, зачем он это делает, Илес-хажи отвечал: «Чтобы полнее выразить свою мысль».

Собравшимся понравилось предложение Илес-хажи. Но и имам умел излагать свои мысли убедительно.

– Кто-нибудь из вас слышал, чтобы хаким упомянул мечеть? – спросил он собравшихся без малейшего сомнения в голосе.

– Он не может давать деньги мечети, – продолжил он после небольшой паузы все с тем же спокойствием. – Он же коммунист. Узнают в КГБ – мигом исключат из партии и с работы еще снимут. А так человек – хороший. Зачем его подставлять?

Адаш обвел взглядом толпу и, не найдя поддержки, согласился с тем, что «общак» мечети и райком партии – две большие разницы.

Убедившись, что деньги остаются при нем, имам вновь напомнил мусульманам о необходимости каждому перестроиться на своем месте и ушел домой.

Обидевшись, что его предложение создать при мечети «общак» не обсудили толком, Илес-хажи объявил во всеуслышание, что немедленно начинает эту самую перестройку.

– Я не я, если не удвою урожай фруктов в этом году. Докку, – обратился он к заведующему сельского магазина, – закупи в райпо побольше белой материи. Обещаю тебе бойкий спрос на саваны.

Естественно, речь бывшего зека сопровождалась теми словами, которые придавали полноту его мыслям. Не хватало только убедительности. Не будет же он стрелять из яблок в живых людей… Но Илес-хажи не собирался бросать свои слова на ветер. В тот же вечер он перетащил свою будку, торчавшую около самой дороги, в глубь сада. До глубокой ночи односельчане, привыкшие к пустой болтовне Илес-хажи, смеялись над его выходками. Не насторожило их и то, что в ту же ночь Илес-хажи обошел всех охотников села и скупил у тех все запасы свинцовой дроби.

– Я настоящая обезьяна, если я не заменю соль свинцовой дробью.

Под самый рассвет тишину разорвали два выстрела, а утром село разбудили истерические вопли криворожей Буку. Ее единственная корова, которой до перестройки и открытия мечети дозволялось пастись где угодно из-за сварливости ее хозяйки, пала первой жертвой горбачевской перестройки в нашем селе.

Целую неделю Илес-хажи подвергался допросам следователя. Бучу требовала отправить рецидивиста в тюрьму, Илес-хажи напирал на социалистическую собственность, которую он готов защищать даже ценой своей жизни. Имам попробовал примирить врагов, но старая вдова никак не унималась. С утра и до поздней ночи она ходила по кривым улицам и отпускала в адрес убийцы ее коровы отборные проклятия. Досталось и самому имаму. В очередной раз, когда он попросил их обоих примириться, сказав, что ее корова всех достала, а колхозный сторож по шариату прав, Буку вызывающе плюнула имаму в лицо и, не дав ему опомниться, буркнула вслед своему плевку:

– Я живу в социалистическом государстве, взяточник!

Потом объявились профессора из университета. Хотя все были одеты во все белое, почему-то представились «зелеными». Если верить им, а говорили они очень красиво, все это время коммунисты сознательно отравляли нам воздух. Не сказать, что ученые впечатлили всех, но утром следующего дня рабочие асфальтобетонного завода не смогли попасть на работу. Мучу обмотал проволокой железные ворота и там же организовал вместе с сыновьями пикет с требованием закрыть завод.

Потом приехали историки и рассказали о каком-то Урарту. После их отъезда в тот вечер Усама с группой местных «краеведов» немедленно реквизировали у школьного учителя географии атлас мира и глобус. Через два дня Усама вывесил на двери сельского магазина объявление, извещавшее жителей, что 17 сентября во дворе мечети после пятничной молитвы состоится лекция на тему «ЧЕЧЕНСКИЙ СЛЕД В МИРОВОЙ ИСТОРИИ». Но в этот день случилось другое событие.

В полдень, перед самым началом рузбы, кавалькада разноцветных задрипанных автомобилей с воем клаксонов вошла в село и остановилась около мечети. Из головной машины вышел среднего роста упитанный человек без шеи с косматой седой шевелюрой.

– Интересно, что это за бычок? – воскликнул Илес-хаджи и, не здороваясь с гостем, быстро зашел в мечеть. После истории с коровой мечеть была единственным местом за пределами собственного двора, где он мог отмахнуться от следователей и вконец озверевшей Буку.

А «бычок» в самом деле привлек внимание моих односельчан. Он явно не походил ни на аккуратных начальников из района, ни на профессоров. Нет, одет он был красиво. Двубортный малиновый пиджак, красный галстук под белую рубашку. Но вот белые туфли под зелеными брюками «клеш» все-таки выдавали в нем нечто босяцкое. Появись он один в горном селе, люди подумали бы, что это артист. Но то, что его свита состояла из небритых и нечесаных молодчиков, коих можно видеть на рынках и автобусных станциях за интересным занятием, настораживало.

«Бычок» повел себя иначе, чем профессора и первый секретарь райкома. Подождав последнего мусульманина в селе, он решительно зашел в мечеть. Из мечети он тоже вышел последним. Вместе с имамом.

– К нам пожаловали большие люди из Грозного, – объявил мулла к односельчанам. – Хотят поговорить с нами по душам. А нашего Усаму мы послушаем в другой раз. Гостей надо уважать.

Усама не посмел возразить.

Гость не стал отвлекаться на такие пустяки, как жизнь и быт колхозного труженика, и сразу заговорил о главном.

– Меня зовут Бисолта. Моя фамилия Хаджимурадов. Вы, конечно, меня знаете.

Имам подтвердил за всех, что знают, хотя никто в селе даже и не слышал, что есть такой человек. Но мало ли чего бывает, подумали все и молча согласились со своим имамом.

– Перестройка буксует! – неожиданно для всех рявкнул Бисолта. – Горбачев медлит! Всему виной старый партхозаппарат. Нужно снести этот класс кровопийц, сосущих нашу кровь. Я, председатель Народного фронта, объявляю непримиримую войну бюрократам, чиновникам всех мастей и призываю вас подняться над вашей местечковостью и идти в поход на Грозный!

Когда гость уехал, собравшиеся, по привычке, уставились на имама. Тот понял их взгляды и, отложив в сторону свой посох, вывернул карманы своих галифе и достал маленькую коричневую бумажку. Спокойно ее развернул и обеими руками и поднял на уровень папахи.

– Это – один рубль. Его мне дала моя старуха, чтобы я купил один килограмм сахара.

– Голодранцы они, – крикнули из толпы.

– Такой же, как мы, – заметил кто-то робко.

Толпа разошлась по селу двумя группами. Одни посмеивались над приезжим, другие – наоборот – увидели в нем мессию...

– Отнеси Абати хингалш, пока они горячие, – попросила меня мать. – Ты не был у него уже неделю…

– Так у него же нет работы. Он сам сказал мне об этом. Если надо – позовет.

– Старым людям нужно внимание. Не только помощь по хозяйству, – сказала мать.

Абати был не один. Данга и Шахрудди привезли ему дрова на тракторе и аккуратно складывали перед навесом.

– Чтобы тебе потом не таскать их через весь двор, – сказал Абати. – А так порубил – и там же сложил. Видишь, как я забочусь о тебе.

– Я тоже думаю о тебе, – ответил я старику и передал поднос, завернутый в белую марлю.

Абати улыбнулся гостинцу моей матери.

– Да будет доволен ею Всевышний. Не забывает меня, старика. А ты помоги им. Пока вы закончите, я успею разогреть топленое масло.

– Ты не жди нас, – сказал Данга старику. – Ешь, пока они теплые. А мы тут управимся сами.

Старик ушел в дом. Между делом, Данга стал меня расспрашивать о гостях из Грозного. Абати высунулся из окна.

– За столом расскажет. Мне же тоже интересно.

– Хорошо, Абати, – ответил Данга.

Через полчаса мы закончили свою работу. Абати дал нам умыться теплой водой. Пригласил за стол. Я заметил, что старик не притронулся к еде. Но хингалш были теплыми. Пока мы работали, он развел огонь в печи, чтобы они не остыли.

Я налил себе чаю. Абати сказал:

– Ешь.

– Мне хватит чая с медом. А хингалш я поел дома.

– Ты не ел. Я же знаю тебя.

– Потому что я такой воспитанный?

– Нет. Потому что ты хитрый. Тебя дома не кормят, как здесь. Ты же сказал матери, что поешь у меня.

Я улыбнулся старику. Абати улыбнулся в ответ.

– Ну, что там сегодня было? – спросил он.

Я рассказал.

– Ты сам как думаешь? – снова спросил он.

– Я слишком молод, чтобы думать при тебе, Абати.

– Если тебя спрашивают, отвечай. Ты же окончил институт. Значит, ты ученый. А мы при ученых должны молчать. И возраст тут не при чем.

– Похоже на революцию, – сказал я.

– Я тоже так думаю, – начал рассуждать вслух Абати. – И перед тем, как скинули царя, вот так по нашим селам шастали незнакомые люди. И перед тем, как выслать, тоже. Да и перед приходом имама Шамиля, говорят, по нашим селам ходили незнакомые люди и кричали, что придет спаситель. Да какой еще! Бросит в сторону врага комок глины, и она превращается в пушечное ядро. Эти про войну не говорят?

– Нет, Абати. Про войну не говорят.

– Но ты же сказал, что этот Бисолта про фронт говорил.

– Это у них так движение называется. Он говорил, правда, про поход на Грозный. Но не с войной же.

– Не к добру все это, – полушепотом сказал Абати. – Бисолта и подобные ему не опасны. Они всего лишь охотничьи собаки и успокоятся, когда хозяин кинет кость. Опасен тот, кто их спустил сегодня с цепи.

– Абати, ты рассуждаешь о прошлом. Так бывало раньше. Как может повториться то, что было 70 лет назад?

– Я прожил дважды эти 70 лет. Да, изменился мир вокруг нас. Но человек в тех вещах, где он схож с животными, не изменился. Да что тут мои годы. Со времен сыновей Адама человек вечен в пороках. Поэтому я вижу, чем это все закончится. Если этих не остановить сейчас, прольется кровь. Много крови. Очень много крови.

– А коммунисты, Абати? Думай, о чем говоришь… – встрял в наш разговор Данга.

– А их власти пришел конец, раз они начали раздавать деньги муллам. Я о них уже не думаю. Я думаю о тех, кто не боится крови.

– Мы все в Чечне знаем друг друга. Нас так мало. Еле-еле перевалили за миллион. Каждый связан друг с другом родственными узами. Дико даже думать об этом.

– Значит, приведут со стороны. Того, кого научили воевать. Кто не боится крови. Не своей. Нет. Чужой крови. Кто не боится крови чужих для себя людей...

Шахрудди и Данга уехали. Абати предложил мне остаться на ночлег.

– Если ты разрешишь спать во дворе.

– Опять будешь считать звезды на небе?

– Я их пересчитал давно, Абати. Просто хорошо спится под открытым небом.

Абати согласился.

Ночь была чудной. Я лежал на огромных деревянных поднарах, сбитых из тяжелых досок бука, и смотрел на небо в сто тысяч звезд.

– Ты, видимо, нашел свою звезду, – заметил Абати.

– Почему так решил?

– Все ищут свою звезду, пока жизнь не погасит костер в душе.

– А животные? Птицы?

– И они ищут. У них тоже живые сердца.

– А кабаны не ищут, Абати. У них шея толстая, и они не могут задрать головы.

– Чтобы видеть звезды, не обязательно задирать голову вверх. Звезды можно найти и в лужах. А почему ты про кабанов подумал?

– Да человек этот сегодня был похож на него.

– Ты же говорил, что на бычка.

– Это людям показалось. Мне он напоминал кабана. Большая голова, упитанная туша, короткие тонкие ноги и ботинки, как копыта... Абати, расскажи мне лучше об Эла Закри.

– Незадолго до своей смерти он гостил у меня. Он возвращался домой из Хотал-чу. Есть такое село у нас – вон за теми горами.

Абати вытянул руку в сторону гор. Я приподнялся. Абати любит, когда я внимателен не только к его словам, но и жестам. Убедившись, что теперь я знаю, как это далеко, старик продолжил.

– Гостил он там несколько дней из-за какого-то пустячного дела. Хотя сам думал иначе. Всю ночь сидел перед печкой и смотрел на огонь, а утром, не позавтракав, ушел.

– Значит, не пустое дело для него было, раз был без настроения.

– Он был подавлен. Во всяком случае, никогда его не видел таким.

– А что случилось, он не рассказал тебе?

– К нему приезжали люди из этого Хотал-чу. Раньше оно так называлось. Когда нас выслали, новые жители переименовали его по-своему. Я не знаю, как. Слышал про Первый май.

– Выслушай нас, Эла Закри, – обратились к нему приезжие. Нас послали к тебе односельчане. Житья не стало нам от соседей. Что ни день – драка. Приходят в наше село – нас бьют, мы оказываемся в их селе – опять нас бьют. Ни совести у них нет, ни стыда. Помоги нам.

– Чем я могу помочь вам? – удивился Закри. – У вас село большое. А у них одна улица – три дома. Один раз навалитесь.

– Да не три у них дома, а 21 двор. И в каждом по десять бычков, – возразили ходоки.

– Но вас же все равно в десять раз больше? – не переставал удивляться Закри.

– Согласия среди нас нет, – признались, наконец, хоталчуйцы. – К тому же, многие из нас женаты на их женщинах. А тот, кто не чтит родственников жены, говорят же у нас, не мужчина.

– Ну а что, ваших женщин нет в их селе? – спросил Закри. Теперь в его голосе читалось не удивление, а скорее раздражение.

– Есть, конечно, – ответили ему.

– Ну, они же не чтят вас?

– Мы понимаем, что ты имеешь в виду, Закри. Просто твой приезд поднял бы наш дух.

Закри не заставил гостей упрашивать себя и в тот же день отправился к ним.

Приняли его хорошо. Отвели пустующий дом. Там же, во дворе, зарезали быка и притащили вина. Когда хмель ударил в голову, встал самый хилый из них и предложил немедленно идти к соседям, чтобы показать этим соплякам и выскочкам их место. Но тут неожиданно стал накрапывать дождь, и хоталчуйцы решили отложить поход на следующий день. Сослались на то, что Закри проделал за день долгий путь и не мог не устать.

На следующий день все мужчины села собрались во дворе, где остановился Закри. Кто с ружьями, кто со свежесрубленными шестами, кто с вилами и топорами.

– Давайте подождем ваших врагов, – предложил Закри. – Если сейчас толпой пойдем к ним в село и там прольется кровь, нас признают виновными. Пусть они придут сюда...

Все согласились с доводами Закри. Тем более у многих после вчерашней пьянки болели головы. Да и половина туши убитого вчера бычка предательски висела на столбе.

На третий день в село вошла большая группа женщин во главе с худой хромоногой старухой и прямиком направилась к дому, где поселился Закри.

Опершись на корявую палку, старуха громко окликнула Закри.

Тот не заставил себя ждать. Вышел сразу.

– Закри, – обратилась к нему старуха, не меняя тона. – Нас всех выгнали! Всем этим бедолагам дали развод. Всем без исключения. Даже меня, старуху, прожившую среди них 60 лет, выкинули с одним вот этим узелком. Мои же внуки потребовали, чтобы моего духу в их селе не было. 60 лет я жила среди них. 60 лет, Закри.

В толпе женщин Закри заметил ослепительной красоты молодую женщину.

– Тебя тоже выгнали?

Красавица стыдливо отвернулась. За нее ответила старуха.

– Ей повезло. Ее муж плакал. Даже проводил до самого нашего села. Нес ее мешок с вещами.

– Я понимаю его. Кто бы на его месте не плакал бы?

– Нам не смешно, Закри, – вздохнула старуха.

– Но я тут при чем?

– Как ты, Закри, не при чем? Там сразу узнали, зачем ты приехал к нам в Хотал-чу. Вчера ночью они собрались у своего тамады, а сегодня с утра начали готовиться к войне. Начали с нас.

Выплеснув Закри копившуюся годами желчь, старуха вывела женщин со двора...

Вечером у Закри собралась толпа. Решительные действия соседей по всем правилам войны требовала ответных мер. Особенно буйствовали те, кто не был женат на хути-юртовских, требовавших пинками выдворить их из села. Их поддерживали те, чьи женщины вернулись домой.

– Сегодня же отправить всех без исключения домой. Они что, думают, что мы не къонахи?

Некоторые молчали. Закри понял, что на эту участь обречены как раз они. Полил дождь. Закри, выслушав всех, молча зашел в дом. Народ принял это за одобрение ответной меры и разошелся по домам, кроме одного юноши, присевшего на пенек. Заметив его в окно, Закри вышел на порог.

– Ты почему остался здесь?

– Эла Закри, я женился всего неделю назад. Можно я не разведусь?

– А почему ты об этом у меня спрашиваешь?

– Но ты же приказал?

– Ты слышал, как я это сказал? Я же слова не проронил.

– Да. Ты молчал. Но все подумали, что твое молчание…

Закри перебил его.

– Она красивая?

– Да, Эла Закри. Она красивая, хоть и немая. Но мне она годится.

– Наверное, из богатой семьи?

– Она сирота, Эла Закри. Выросла у дяди.

– Наверное, он сам заплатил за тебя калым?

– Нет, Эла Закри. Его, наоборот, долго упрашивали.

– Но если все, кто женат на хути-юртовских, выгонят своих жен, а ты нет, как потом жить среди своих будешь?

– Я уйду с ней…

– Куда?

– Мир большой, Эла Закри.

– А почему ты у меня спросил разрешения не разводиться?

– О тебе при жизни люди сложили легенды, Эла Закри. Если я упаду в твоих глазах, что станут обо мне говорить? Опозорюсь на всю Чечню.

– Возвращайся в свой дом, – сказал ему твердым голосом Закри. – Если тебе важно мое мнение, дорожи той, кто наполняет твою жизнь смыслом, а дом – своим теплом. И не прячь больше своих слез. Я знаю, что ты, ни секунды не раздумывая, пожертвуешь своей жизнью ради чести, раз дорожишь узами, данными тебе Богом и закрепленными Им. О своих сельчанах не думай. Они все вместе ногтей мизинцев твоих и ее дяди не стоят. Они вернутся сюда через час. Даже если с неба будут падать камни, не то, что этот дождь. Видишь сколько мяса осталось на шесте? Да и вина еще много в сарае.

Юноша направился домой. Закри окликнул его.

– Что, Эла Закри?– спросил юноша, пряча от него свой взгляд.

– Никогда не называй меня «Эла». Я не заслуживаю этого из твоих уст…

Как и говорил Закри, часа не прошло, как двор заполнился людьми.

– Закри, наше дело не стоит того, чтобы мы развелись с нашими женами. Да, мы не ладим с нашими соседями. Но ведь никого же не убили. А молодые должны иногда давать волю кулакам…

– Завтра утром приходите всем селом, – сказал Закри, провожая своих гостей со двора...

Утро следующего дня выдалось хмурым с легкой моросью. Подождав, пока заполнится двор, Закри вышел к людям. Посмотрел на покосившийся шест. Толпа не скрывала виноватого вида.

Утренняя морось перешла в легкий дождь. Толпа людей молчала. Обведя взглядом собравшихся, Закри молча направился в хлев и вышел оттуда, держа за уздечку своего коня.

– Мы идем драться? – робко спросил кто-то из толпы.

– Только глупец дует на котел, под которым потух огонь, – ответил Закри и зашагал к выходу.

– Ты уезжаешь, оставив нас одних? Завтра же они узнают, что ты уехал, – крикнул кто-то из толпы вдогонку уходящего.

– Где живет юноша, женатый на немой? – спросил Закри, не оборачиваясь.

– На выходе из села. В белом доме.

– Баркалла, – сказал Закри.

– Что нам на прощание скажешь? Хотя бы за наше гостеприимство. Мы же неплохо приняли тебя.

– Хоть и тяжело вам сейчас, не беспокойтесь за свое будущее, – ответил Закри. – Придет время, и ради этого юноши и ее немой жены, ни один человек с сердцем чеченца не скажет про вас всех остальных, кто вы есть.

Пройдя еще несколько шагов, наконец, повернулся к ним лицом и добавил:

– Пока они живут среди вас!..

Абати умолк. Молчал я. Молчало небо. Лишь свежий ветерок и мерцание звезд напоминало о том, что мир вокруг – не застывшая декорация.

– Абати. А почему он не сел на своего коня? Это такой обычай у нас? – спросил я.

– Нет.

– А зачем спросил про дом юноши?

– Он был голоден. За эти три дня и ночи он ни разу не притронулся к еде, а хоталчуйцы этого даже не заметили. Поев у юноши, он пешком отправился домой, оставив ему своего коня.

Абати снова умолк. А я уставился в небо.

– Ты знаешь, Абати, кабаны лезут в лужи не за звездами, а за светлячками. Вот и сегодня этот кабан из Грозного искал в нашем селе лужу в надежде полакомиться светлячками. И ведь многие пойдут за ним.

– Я знаю, что пойдут, – ответил старик. – Если 70 лет назад пошли в поисках справедливости за теми, кто отрицал Бога, как не могут пойти сегодня за теми, кто клянется вернуть его им обратно?..

Абати встал. Взял в руки светильник.

– Тебя разбудить утром? – спросил он меня.

– Нет, Абати. Пусть утреннее солнце меня разбудит.

– Оставить тебе светильник?

– Мне хватит звезд.

Абати зашагал в дом. Дойдя до двери (был слышен скрип), вернулся назад.

– Тебе плохо, Абати?

– Нет. Просто я не досказал тебе про Закри. Я десять раз спросил его в ту ночь, что его так сильно взволновало, что он не думал о сне... Ведь ему надо было идти еще полдня, чтобы добраться домой. Он не открыл мне свою душу. Сказал только, что несчастен народ, который ждет спасителя со стороны…

1996 год, ноябрь.

 

/Продолжение следует/

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.