http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


По следам упавших звезд Печать Email

Марет Батукаева

Батукаева Марет Азаматовна. Родилась 31.05.1993 г. в г. Грозный. В 2015 году с отличием окончила юридический факультет ЧГУ. Пробовать себя в литературе начала еще в школе.

Помнится, это было в те времена, когда я, молодой и не обремененный обязательствами ни перед собой, ни перед кем-либо, скитался по городам, прикрывая свое бесцельное и, скорее, развлекательное путешествие поиском стоящей для меня работы. Дороги были пыльными и сухими, а солнце – безжалостным и жарким. Днем хотелось оставаться в тени, а ночью тянуло смотреть на звезды, сверкавшие в промежутках между ветвями высоких деревьев, тянувшихся к небу. Волею судьбы или случая, в один из таких жарких дней меня занесло в маленький городок, который хоть и именовался городом, но походил, скорее, на тихий поселок. Дома были аккуратными и маленькими, словно игрушечные макеты, чьей-то заботливой рукой расставленные в такой близости друг к другу.

Когда я въехал на главную улицу (насчитав порядка шести административных зданий, я сделал вывод, что это она и есть), я обнаружил, что людей было очень мало. Прохожие вяло брели, обмахиваясь листками и прикрывая головы руками, а молодые барышни томно вздыхали, ступая под ажурными зонтами. Даже кошки и собаки дремали в тени домов и раскидистых кустов, время от времени встряхиваясь, чтобы отогнать назойливых мух. День становился все жарче, солнце раскалялось, иссушив растения и размягчив асфальт до состояния обычной глины. Я расстегнул верхние пуговицы рубашки в надежде, что это остановит капли пота, неприятно сбегавшие с шеи. Обмахиваться было бесполезно, воздух был слишком горячим и не приносил никакого облегчения. Я подумал, что продолжать кататься по улице бессмысленно и следует найти какой-нибудь кабак или таверну, чтобы промочить горло и отдохнуть в прохладе, пока солнце немного не отступит.

Рассеянно пробежав глазами по уличным вывескам, объявлявшим о наборе учеников для обучения ремеслу сапожника; убеждающим, что в некоем магазине фрукты – «Как из вашего собственного сада»; заверявшим, что какой-то «Дядя Бо» делает самые лучшие фетровые шляпы в городе, я, наконец, увидел небольшую таверну с немного не уместным здесь названием «Морской узел». Придираться к названию или выцветшей и немного обшарпанной вывеске таверны у меня не было ни сил, ни желания. Если это заведение может предложить мне глоток ледяной содовой и даст возможность отдохнуть в тени, то оно для меня не будет ни чем уступать заведениям мирового масштаба, о красоте и роскоши которых часто писали в утренних газетах и журналах для домохозяек.

Когда я пересек улицу, чтобы войти, моя жажда усилилась, и только после того, как я осушил два стакана с ледяным напитком, я смог осмотреться и немного расслабиться. Я сидел за барной стойкой из темного лакированного дерева, лак местами облупился, и вся стойка была украшена бесконечным числом царапин, оставленных, как я полагаю, стаканами, которые катались с одного конца стойки на другой. В таверне было темно, особенно если сравнивать с яркой улицей, с которой я только что зашел. Небольшие столики пустовали, внутри было всего несколько человек, и те пребывали в полудреме. Деревянные стены были украшены многочисленными картинами и гобеленами, изображавшими море во всех его проявлениях. На одних картинах огромные фрегаты уверенно рассекали волны, невозмутимо стремясь к горизонту, на других – море отчаянно билось о скалы, пенясь и грозно разливаясь по всему берегу. На восточной стене, прямо над маленьким окном нависала рыболовная сеть, задуманная, насколько мне показалось, как украшение и особенность этого маленького заведения. За стойкой стоял мужчина в синей рубашке («Синий цвет – дань морю, которым так старательно пропитан здесь каждый уголок», подумалось мне), у него были седые бакенбарды и тусклые волосы, с небольшими завихрениями на затылке, прямой нос разбавлял широкие скулы. Он небрежно протирал стойку, чуть не задевая стаканы, стоящие непрочной пирамидой, грозящейся вот-вот рухнуть и разбиться. Когда я заказал третий стакан содовой, он со мной заговорил и поинтересовался, откуда я еду, так как не местных он отличает сразу.

Я рассказал, откуда я прибыл и куда держу путь, указав, что в их городе я впервые, да и то проездом. Бармен, он представился Роем, начал непринужденно рассказывать мне о своем городе, о том, что туристы у них – большая редкость, так как городок маленький, достопримечательностей как таковых у них нет, да и ничем интересным, кроме как их небольшим театром, они заинтересовать приезжих не могут. Я сказал, что на моем пути встречались города и поменьше, в надежде немного разбавить наш разговор. Пузырьки ледяной содовой приятно щекотали горло, освежая утомленный жарой организм. Я слушал грубоватый голос Роя, повествующего о заезжей актрисе, ради которой и был построен тот самый театр влюбленным в нее богачом, когда-то давно жившим здесь. История была легкой и лишенной привычного драматизма, присущего такого рода рассказам, что очень радовало меня, разморенного зноем до состояния, близкого к оцепенению.

Когда я поставил пустой стакан перед собой, наконец, дослушав про актрису и влюбленного в нее детину, подсобная дверь в противоположной части комнаты открылась и из темной комнатки вышла старушка. Она производила не самое приятное впечатление своим неопрятным видом и недовольным лицом. Старуха что-то бурчала себе под нос, и я был почти уверен, что отрывками слышал ругательства. Ворчала старуха, как мне показалось, на одного из посетителей, который спал за столиком, уронив голову на сложенные руки. Собрав с двух столиков пустые стаканы и пару тарелок, с остатками скудных закусок, она направилась к стойке, за которой сидел я. Меня удивило, как она, такая дряхлая и немощная на вид, управляется с грязной посудой. Видимо, отвлекшись на свои мысли, я не заметил, что вот уже пять минут не отрывал от нее пристального взгляда. Старуха с неприязнью уставилась на меня. Ее мутные зеленые глаза производили впечатление, что на самом дне их лежит болотная тина. Она смотрела на меня, не отрываясь, ее нескрываемо злой взгляд расшевелил во мне неприятные чувства. Я отвернулся и сделал вид, что я пью, но мой стакан был безнадежно пуст, как и мои попытки сделать отвлеченное лицо. Я продолжал сидеть, изучая дно пустого стакана, стоявшего передо мной, пока старуха медленным шагом (видимо, состояние здоровья не позволяло ей ходить быстрее) обходила стойку. Я все еще чувствовал на себе ее взгляд, но не решался поднять голову. Мне было неловко от мысли, что я мог ее обидеть, если она подумала, что я пялился  на ее наряд. Он был беден, затерт и неопрятен, но я не смотрел на него, однако, никак это доказать не мог. Безмолвная незнакомка с седыми волосами, узловатыми худыми руками складывала посуду за стойкой, незаметно шевеля губами. Разобрать, что она говорила, я не мог и поэтому даже не стал пытаться вслушаться. Не могу объяснить природу чувств, охвативших меня тогда: это была тоска, гложущее чувство безысходности, мне хотелось скорее покинуть это место и убраться подальше от липкого взгляда старухи. Неожиданно ее иссохшие пальцы обхватили пустой стакан, стоявший передо мной. Я поднял глаза и увидел неприятный оскал старухи прямо перед своим лицом. Она смотрела на меня, прищурившись, от нее исходил неприятный холод и затхлый старческий запах, я отдернул свою руку, чтобы дать ей взять стакан. Молчание продолжалось, а неприятная и гнетущая атмосфера, которая появилась с ее приходом, только усилилась. Я ждал появления Роя, чтобы быстрее рассчитаться с ним за напитки и выйти из темного зала на залитую полуденным солнцем улицу.

Всеобщее молчание, повисшее в зале, прервал громкий звук бьющегося стекла. Я оглянулся и увидел, как один из дремавших зевак, тот самый, на которого ворчала старуха, рассеяно смотрит по сторонам, еще полностью не проснувшись, а под его ногами лежат осколки тарелки, скинутой им со столика неаккуратным движением руки. В тот же миг старуха обрушила на него поток ругани. Она направилась к столику, не переставая бранить несчастного посетителя, повышая голос, брызжа слюной и грозно сжимая кулачки. Сцена была неприятной, разбитая тарелка, которая будет оплачена самим посетителем, не стоила того, чтобы поднимать такой шум. На этот гвалт пришел и Рой. Заняв свое привычное место за стойкой, он принялся убирать стаканы, которые не успела убрать она. По его спокойной реакции я понял, что это не единичный случай и это его никак не удивило.

– Ради Бога, Мэгги, у нас посетитель, он зашел сюда впервые, не могла бы ты быть чуть более сдержанной? – процедил Рой, протирая последний стакан. – Ты же понимаешь, мы привыкли, а этот сэр может подумать о нашем заведении плохо.

Последнее он добавил с едва заметной усмешкой, по которой я понял, что его не особо волнует мое впечатление о таверне, а сказано это все было, чтобы немного вразумить разошедшуюся старуху. Она что-то проворчала в ответ, прибирая осколки и, притихнув, удалилась в конец зала, видимо, чтобы их выбросить.

– Вы уж извините, с ней такое бывает, больно трепетно она относится к посуде, да и вообще к интерьеру этой скромной таверны, – мягко сказал мне Рой, – Она человек старой закалки, что тут еще скажешь.

Я понимающе кивнул, однако, мне было любопытно, почему они держат ее на работе. Слепой человек убежал бы отсюда только из-за ее ругани, а глухой – от ее злого вида, что уж говорить о людях, которые могли и видеть, и слышать ее. Рой, как мне показалось, был склонен к беседе и любил посудачить о местных. Немного помолчав, я негромко спросил, почему они наняли старуху с таким скверным характером (мне не хотелось говорить обо всех своих впечатлениях о ней – все-таки следовало принимать во внимание то, что я был приезжим), и добавил, что в заведения такого типа хочется возвращаться только после оказанного теплого приема, а такое отношение смутит даже самого грубого и беспардонного человека. После того, как я озвучил свой вопрос, я попросил принести мне бутерброды и стакан клюквенного морса, чтобы подкрепиться перед уходом, хотя на самом деле я сделал это для того, чтобы получить возможность поговорить с Роем чуть дольше. И, как оказалось, я сделал это не зря. Рой отложил тряпку, которой уже протер каждый дюйм этой стойки, и посмотрел на меня очень серьезным взглядом.

– Знаешь, парень, – сказал он, – иногда все бывает не так, как нам видится на первый взгляд. Мы привыкли смотреть на человека, не задумываясь о том, что скрыто за его оболочкой. За плечами этой старой женщины – долгая жизнь, полная лишений и страданий. Быть может, она не так приветлива и добра, как другие, но, поверь мне, и история ее тоже печальнее, чем может быть у иного человека.

Почему-то в этот момент я понял, как сильно хочу узнать историю этой женщины, сгорбившейся в углу зала над одним из деревянных столиков. Я попросил Роя рассказать мне о ней, о ее жизни. Судя по тому, как он провел рукой по своим редеющим волосам и расправил плечи, он был не прочь поведать мне о ее прошлом. Как раз в этот момент принесли мой заказ, и я принялся за еду, приготовившись слушать.

«Много лет назад, когда я был еще совсем зеленым мальчишкой, – начал свое повествование Рой, – эта таверна принадлежала одному господину. Все знали, что в свое время он был бравым моряком, повидавшим и штормы, и штили. В округе его уважали за твердость духа и несгибаемую силу характера. Вместе с тем, он был добр и учтив со всеми, кого знал. Мог помочь нуждающемуся и защитить несправедливо обиженного. Горожане звали его «Штурман», видать, только это слово и было им знакомо из всех морских терминов, – при этих словах Рой улыбнулся, будто на миг вернувшись во времена своего детства. – Штурмана любили за веселый нрав, грубый голос и раскатистый смех. Таверна в те времена процветала, все приходили сюда, чтобы пропустить стаканчик и послушать удивительные истории, которые он любил рассказывать о своих путешествиях. Бывало, что громкие разговоры и смех в Морском Узле не стихали до самого утра. Битком набитый зал пустел только к рассвету. Люди приходили ради историй Штурмана и хороших напитков, но была еще одна причина такого потока посетителей в эту таверну – юная дочка Штурмана. До чего же хороша она была! Белокожая, несмотря на вечную жару, розовощекая и светловолосая. Когда она заходила в зал, будто само солнце спускалось с небес и освещало все вокруг. Она была приветлива и улыбчива, когда она щебетала за стойкой или звонко смеялась, прикрывая лицо изящными руками, все, как завороженные, смотрели на нее. Штурман души не чаял в единственной дочери, которая порхала вокруг него, как весенняя бабочка. Всем в округе был по душе веселый нрав и доброта, которую девочка излучала. Время шло, Мэгги взрослела и постепенно превращалась из юной девочки в молодую девушку, с изящными манерами и точеным личиком. Вокруг нее всегда вились молодые парни, отчаянно пытаясь урвать хотя бы маленькую каплю ее внимания или ее улыбки. Она была одинаково доброжелательна со всеми, но никого не выделяла и предпочитала проводить время со своим отцом или же в одиночестве, нежели в компании молодых людей, пылавших к ней чувствами.

Все изменилось, когда в один из жарких июньских деньков на пороге «Морского Узла» появился юноша, высокий и статный, с темными волосами и лицом, будто высеченным из камня. Немудрено было предположить, чем оборачиваются такие встречи. Я точно не знаю, как они увидели друг друга, но уже через пару деньков наш мирный городок гудел, словно пчелиный рой, растревоженный внезапной новостью о том, что Штурманская дочка влюбилась. Об их чувствах судачили все, от мала до велика, разве что самый ленивый не говорил о том, что приехавший в город прекрасный незнакомец завладел сердцем Мэгги. Любопытная публика тянулась к таверне, чтобы поглядеть, как Мэгги и ее возлюбленный возвращаются с прогулки или просто сидят в тени, переговариваясь. Молодые барышни завистливо косились на то, как влюбленный до безумия Вильгельм (так его звали) учтиво уступал Мэгги дорогу или провожал ее влюбленным взглядом, когда та просто шла мимо, незаметно ему улыбаясь. Местные же юноши, неприязненно оглядывались на него, пытаясь понять, чем же таким он смог зацепить неприступную Мэгги.

Нужно ли говорить о том, как прекрасна и безгранична бывает юная любовь? Даже хмурый Штурман уступил их чувствам, дав парню работу, чтобы тот мог остаться в городе. Наверное, это было самое счастливое время в ее жизни, потому что даже один взгляд на них давал уверенность в том, что прекрасная любовь существует на этом свете. Бывало, она сидела у крыльца таверны, напевая про себя, ожидая, пока в конце улицы появится он. Ах, сколько же нежности было в ее взгляде, стоило ей только увидеть вдали знакомый силуэт… С каждым днем они все больше и больше привязывались друг к другу, неразлучные и неделимые. Все в городе уже знали о том, что бесполезно даже пытаться привлечь к себе внимание кого-то из них – для них существовали только они сами и больше ни в ком они не нуждались. Дни сменялись ночами, превращаясь в длинные месяцы, которые сложились уже в один год. Целый год, полный долгих разговоров, любящих взглядов и совместных планов. Постепенно люди начали задаваться вопросом, когда же Штурман справит свадьбу дочери с благонадежным Вильгельмом, которого все уже давно по-свойски называли Биллом. Все к этому и шло, наверное, пока одним утром, Вильгельм в спешке не покинул город. Никто не знает, какой разговор состоялся между ним и Мэгги, но позже, самые преданные своему делу сплетники выяснили, что уехал «Славный Билли» по семейной нужде и Мэгги с должным пониманием отнеслась к его поездке, да и грех не отнестись, кода он уехал, сказав, когда вернется обратно. Отъезд Билла, пусть и временный, сказался на Мэг, привыкшей всегда и везде быть с ним. Всем нам известно, каким мучительным бывает расставание для любящего сердца. Оно равносильно открытой ране, которая не заживет, пока вы вновь не воссоединитесь. Вот так и славная дочка Штурмана, снедаемая тоской, улыбалась все реже и стала еще худее, чем была. Она проводила время в своей комнате, строча письма своему возлюбленному на адрес, который он оставил, и трепетно перечитывая письма, которые он присылал в ответ. Но вот прошел оговоренный месяц и начался счет второму, срок, на который ее покинул Билли, истек, а он не спешил радовать ее вестью о своем возвращении. Все так же он слал ей письма, полные трогательных признаний в любви и горьких слов о тяжести разлуки. Письма были длинными, полными чувств и искренней тоски. С каждым днем Мэг становилась все задумчивее и печальнее, сердце бедного Штурмана обливалось кровью, когда он смотрел на тающую от тоски дочку, которая еще совсем недавно щебетала, полная жизни и счастья. По округе, как и полагается в таких случаях, поползли сплетни о том, что Билл уже не вернется, что «малышка Мэгги ждет напрасно, хотя могла бы уже встречаться с прехорошеньким Винсентом, который давно в нее влюблен». Она упорно игнорировала слухи и пересуды любопытных и жадных до чужих жизней горожан. В таверне она почти не бывала, да и со знакомыми ее нельзя было увидеть. Она писала письма и ждала писем – вот к чему свелась ее жизнь. Как ни старался отец развлечь ее, хоть немного оживить, все было тщетно. Спустя полгода, прохладным дождливым вечером городок был взбудоражен печальной новостью: славный Штурман скончался, оставив свою единственную дочку сиротой. Три дня длились похороны, желающих проститься с благородным хозяином таверны «Морской Узел» было много. Все жалели дочку покойного, сочувствующе обнимали ее за плечи и предлагали помощь. Для бедной Мэг это было большим ударом – лишиться отца, который души в ней не чаял и был опорой в любой из жизненных бурь... Она горевала, не выходя из дому и даже не открывая таверну, которая была так дорога ее отцу. Писем от Билла не было давно, и она не могла знать, дошло ли до него ее письмо, в котором она поведала ему о своем горе.

Время не стояло на месте, резко повзрослевшая со смертью отца Мэг управляла таверной и вела хозяйство одна. Она крепилась и держалась изо всех сил, но слишком невыносимой была такая ноша для столь юной девушки. Под таким грузом мог бы сломаться даже сильный мужчина, что уж говорить о таком хрупком создании... В целом мире у нее не было больше близкого человека, кроме Вильгельма, который так неожиданно пропал. И как-то утром, после очередной бессонной ночи, проведенной в горестных раздумьях, она объявила, что продает таверну и дом. Покупатель нашелся в тот же день, так как это было выгодное вложение. Она собрала свои вещи и тепло попрощалась с соседями и друзьями. Все знали, к кому она отправляется, и потому обнимали ее, желая ей счастья и передавая пламенные приветы Вильгельму.

Ее не было почти два месяца. Никто не ожидал, что она вернется... Но она приехала… И, поверь мне, парень, ты бы и сам не узнал ее, если бы был знаком с ней до этого. Ничего не осталось от той красоты, которой она сияла в прежнее время. Скажи мне кто-то, что человек может постареть за два месяца, я бы принял его за дурака, говорящего глупости, но она постарела. Она потухла и осунулась. Все гадали, что же случилось такого, от чего ее голос замолк, а глаза остекленели, но никто не решался спросить. Она попросилась на работу к новому хозяину «Морского Узла», и тот сразу же взял ее. Позже мы узнали, что и жить она осталась в таверне, так как своего дома у нее теперь уже не было.

Люди, знавшие Мэгги до всего этого, не могли без слез смотреть на то, в кого она превратилась. Часто она сидела в одиночестве за самым дальним столиком таверны, уставившись на свои руки или стол. Люди поняли, что бесполезно пытаться узнать у нее о том, что случилось там, куда она уехала, и потому оставили эти попытки. Я бы тоже не знал этого, если бы не моя бабка, с которой у Мэг с детства были хорошие отношения. Часто бывало, что Мэг приходила к ней за советом или помощью в деле, в котором ей не мог помочь ее отец, на этом и завязалась их дружба. Так я узнал об этом от бабушки, первого и последнего человека, с которым Мэг поделилась своей историей…

Когда Мэгги приехала к своему возлюбленному, она долго не могла его найти. Дом по указанному адресу был пуст, и только после бесконечных поисков она смогла отыскать Вильгельма. Когда это случилось, она поняла, почему все это время от него не было писем, почему он так и не приехал, объясняя свой отъезд «семейными обстоятельствами». Дойдя до дома, на который ей указали местные жители, она увидела на деревянных ступенях крыльца молодую женщину со спящим ребенком на руках. Это был мальчик, он был болезненно бледным и шумно дышал. Последние сомнения и капли надежды на то, что она просто ошиблась домом, улетучились, когда кто-то из соседей поздоровался с молодой девушкой, назвав ее по фамилии Вильгельма.

Мэг развернулась и направилась прочь, неся в себе сердце, тяжелое, как валун. Чуть позже, со слов моей бабки, она встретилась с бывшим возлюбленным. При встрече он горячо молил ее о прощении, до боли сжимая ее тонкие руки в своих ладонях и клянясь, что он все это время думал только о ней и любил только ее. Разговор был долгий и тяжелый, он рассказал, что у него уже была невеста, когда он приехал в их город, а уехал он, когда узнал, что его сын появился на свет. Когда Мэг, отчаянно пытаясь сдержать слезы, хлынувшие из глаз, спросила, зачем он вселял в нее надежду обещанием скоро вернуться, он ответил, что его сын родился больным и он не смог его покинуть. Он хотел вернуться к Мэг под предлогом, что уезжает на заработки, чтобы хотя бы просто увидеть ее, но это уже было невозможно. Вильгельм рассказал, что работает с утра до ночи только ради одной надежды, что его сын будет жить. Можешь себе представить, что Мэгги чувствовала, когда поняла, насколько ей нет места в жизни человека, которого она так искренне любила? Билли сказал ей, что ему никто не дарил столько счастья, сколько подарила она за то время, что они были вместе… Но разве могло это служить утешением для гордой и так незаслуженно обманутой девушки? Бабушка говорила, что она лучше перенесла бы его обман, если бы он открыл ей правду, когда рядом с ней еще был сильный и любящий отец, а не тогда, когда она стала такой уязвимой и невыносимо одинокой. Мэгги не стала ничего ждать и выяснять, она в тот же день отправилась в обратный путь. Сдержав себя, не рассказав ему о том, каково ей приходилось все это время, как сильно она ждала этой встречи и как часто слышала его голос во сне. Она уехала, не дав ни себе, ни ему возможности попрощаться. Но как я узнал от бабушки, деньги, вырученные от продажи дома и таверны она оставила ему для лечения сына. Не знаю, как ей удалось обставить все так, чтобы он не узнал, от кого они, но она это сделала. Скорее всего, ему бы и в голову не пришло, что они от нее, потому как он и не знал, что она приехала к нему, уничтожив свою прошлую жизнь, в надежде начать новую вместе с ним. Именно поэтому, как я понял, она попросилась потом на работу в таверну – у нее просто ничего не осталось. Но… странные создания эти женщины: они могут выдержать тяжелую потерю и страшное горе, а сломаться от разочарования. И именно это с ней и случилось. После приезда Мэг ни с кем не общалась и никого не подпускала к себе, она напоминала щенка, раненного одним человеком, но потерявшего доверие ко всем людям. После того, как я узнал обо всем этом, я старался ей помогать и смог хоть немного к ней подобраться, и вот уж сколько лет я за ней присматриваю… Думаю, что именно этого и хотела бабушка, открывая мне ее тайну, – чтобы она не была одна на этом свете. Она прожила всю жизнь, работая в этой таверне, обслуживая посетителей и убирая за ними посуду. Для нее – это жалкое подобие дома, потому что здесь она росла, здесь она была счастлива и это место полно призраков ее прошлой жизни. Поэтому она так трепетно относится ко всему, что есть здесь, яростно защищая каждую тарелку или стул. Вильгельм никогда больше не появлялся в ее жизни. Мэг бы его все равно не простила, но он даже не попытался. Ее родительский дом снесли, и последним напоминанием об отце стал «Морской Узел». Время не залечило ее раны. Она все больше закрывалась от всех, все чаще злилась и почти не улыбалась. Ты видел ее сам, мне незачем ее описывать. Так она и прожила свою жизнь – в одиночестве, храня память о былом счастье и его невосполнимой утрате. В ее жизни больше не было других людей, возможно, потому что она сама так старательно ограждала себя от них. Как ты понял, мы относимся к ней терпеливо, а о том, чтобы лишить ее работы в «Морском Узле», не может быть и речи – это ее дом, вернее, то, что от него осталось. Сколько в ней было любви, столько же в ней сейчас пустоты, проевшей ее изнутри и поглотившей все хорошее, что в ней когда-то было».

Рой глубоко вздохнул и закончил свой рассказ. Я сидел молча, пытаясь собрать мысли в одну цепь. Слова будто растерялись, не давая мне возможности хоть что-то сказать. В груди защемило от невыносимого чувства жалости к жизни, которую эта женщина могла бы прожить и которой у нее не было. Тем временем старуха, которая все это время была в конце зала, уныло поплелась к столику, качая головой и время от времени вздрагивая. Я не мог понять, слышала ли она все, о чем мы только что говорили. Я снова внимательно посмотрел на нее, словно пытаясь хорошо разглядеть. Седые, растрепанные волосы гнездились на голове непонятным колтуном, а не по размеру большие тапочки хлестко шлепали при каждом шаге. История ее жизни, буквально минуту назад рассказанная мне, вдруг показались мне до ужаса неправдоподобной. Разве могло случиться такое, чтобы человек, горевший такой любовью, потух, превратившись в осыпающуюся скрюченную фигуру, дрожащую от малейшего дуновения ветра? И могло ли лицо, когда-то сиявшее от счастья, вдруг стать серым безжизненным полотном, так необратимо испещренным дорожками морщин?

Она на мгновение обернулась, устремив взгляд своих болотных глаз на меня, будто прочтя мои мысли. Нет, ничто в ней не напоминало о прошлом... кроме глаз: даже потухшие и водянистые, они хранили в себе искры пламени, которое когда-то бушевало внутри нее.

Когда она скрылась за дверью, я быстро расплатился за обед и направился к выходу. Было тяжко находиться в этом зале, угнетало чувство, словно я сам был свидетелем тяжелой истории, рассказанной мне Роем. Словно я сам видел, как юная и цветущая девушка превращалась на моих глазах в сгорбленную и неприятную старуху, сломленную жизнью и убитую предательством.

Я тряхнул головой, чтобы отогнать это видение и быстрыми шагами устремился прочь от таверны, ощущая затылком взгляд старушки, одиноко стоявшей у окна.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.