http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Из Дневника для внуков, которые, надеюсь, у меня будут Печать Email

Дана ГИРЕЙ

 

Дана Гирей – литературный псевдоним.

БАХТИКИРЕЕВА Улданай Максутовна – профессор, доктор филологических наук.

Должность: профессор кафедры русского языка и межкультурной коммуникации факультета гуманитарных и социальных наук РУДН.

Место рождения: Оренбуржье. Окончила историко-филологический факультет УДН им. Патриса Лумумбы.

Круг научных интересов: системная типология языков, теория языковых контактов и билингвизма (в т.ч. художественного литературного), теория перевода, социолингвистика, политическая лингвистика, психолингвистика, русскоязычная (би- и транслингвальная) литература.

В критический момент, как многие, концентрируюсь. Принимаю стойку. Голова работает хорошо. Каждое слово, мысленно произнесенное, «режет просто без ножа».

Мне долго нужно будет осмысливать пути моих Бабушек по материнской и отцовской линии. Это им я должна быть благодарна за умение «стать в стойку и держать удар», в том числе – отвечать за свои ошибки.

 

 

Ав’а

 

Умная, красивая и с виду горделиво спокойная, стройная, белокожая и большеглазая, единственная дочь известного богача из известного рода «маскар», Мать моей Матери – немногословная и терпеливая, мудрая и трагичная наша АвА.

АвА – бросив вызов священным законам, вопреки воле своих родителей, просватавших ее с колыбели за сына богатых друзей – предпочла соединить свою судьбу с моим будущим Дедом – маленьким, коренастым, смуглым, бедным пастухом, убежав с ним в степь. (Она, может, и есть «Джамиля» Чингиза Айтматова?)

После рождения двоих детей она приехала с мужем и детьми на двуколке к своим родителям просить прощения. Простили.

Уезжала тяжело: вдоль дороги стояли женщины из рода, в который она была просватана с пеленок. Проклинали и бросали камни в нее. Дед мой без устали хлестал коня, АвА, прикрыв телом детей, кричала мужу: «Гони! Быстрей!».

Проклятия настигли ее. Шестерых из восьми детей она похоронила маленькими. Троих – за пять дней.

Остались сын и дочь.

И ее последнего сына забрал к себе Всевышний в восемнадцать лет…

Как отчаянно она боролась за его жизнь!..

Сидела в больнице у его постели. С надеждой смотрела на врачей. Исступленно просила Всевышнего оставить ей Сына.

Осталась одна дочь – моя Мама.

На людях АвА сдержанно и достойно переносила все… и смерть своих детей.

И только глубокой ночью, подоив коров, накормив ужином стариков и мужа, уложив всех спать, она уходила в чинаревские барханы. И там можно было услышать песни Авы, сложенные ею в память детей, и глухие сдавленные рыдания.

АвА никогда не укоряла Отца моей матери – Деда моего, дошедшего в 1945-м до Германии. (Был ранен. Медсестра услышала его стоны. Спасла. Помогла, таким образом, нашему рождению. Низко кланяюсь Вам, Спасительница!)

И АвА, и Дед были степными поэтами.

Письма моего Деда с фронта, написанные стихами, до сих пор помнит моя Мать. Песни, сложенные Матерью моей Матери, невыносимы для чтения …

 

Вспоминаю случай из детства, когда проводила лето у АвА.

Мне со 2-го класса пришлось носить очки. Первые были круглые, как у Валерки из «Неуловимых мстителей». На моем круглом монголоидном лице они смотрелись смешно.

Приехав в Казахстан к Бабушке, я старательно избегала носить их в присутствии аульских мальчишек. Мне хотелось быть с ними на равных, а может, и руководить ими. А очки не признавались. Я тщательно скрывала свою близорукость. Но одному из них удалось подглядеть в окна и увидеть меня за чтением.

По какой-то причине читала все подряд: от художественной литературы до старых газет и журналов («Сельская жизнь», «Труд», «Правда», «Крокодил» и «Крестьянка»), справочников моего Отца по ветеринарии и агрономии, рекомендаций по посадке картофеля, передовиц о великой партии родной, голодающих детях в других странах, семейном подряде, закромах Родины, гектарах пшеницы, борьбе за урожай …

Байман рассказал мальчишеской половине о моем изъяне. Все собрались, как обычно, после трех часов дня, когда жара спала, и ждали меня. В это время дня мы «бомбили» колхозный яблоневый сад. Мурашки по спине: все знали – дед Кирилл, сторож, вернулся с обеда и объезжает огромный сад. В это время мы испытывали особое чувство смелости.

Но в тот раз мальчишки собрались для того, чтобы сначала проверить меня.

Разговор начался с тезиса: «Очкарики – слабаки». Поставить вопрос ребром они не решились…

Мне оставалось с ними согласиться: очкарики – слабаки.

И добавила, что к тому же очкарики не могут ездить на лошади.

– А ты? Ты можешь на коне скакать? – спросил Байман.

– Конечно!

– А как докажешь?

– Давайте коня!

Коня свободного, естественно, в это время суток не нашлось. Мальчишки, засунув в руки в карманы, как-то подозрительно посматривали на меня.

Я тоже засунула руки в карманы своих сатиновых черных шаровар, которые мне каждое лето шила АвА, пыталась так же смачно сплевывать, как они. Ситуация перерастала в критическую: я могла на целое лето погубить свою «атаманскую» жизнь… Затем мой взгляд тоскливо скользнул под летний навес – пристройку к сараю. Там мирно и сонно, отбиваясь хвостом от мух, стоял Рыжуха – старый мерин моего Деда.

Честно отслуживший своему хозяину конь, в редких случаях еще попадавший под серьезную эксплуатацию, спокойно стоял, полуприкрыв глаза, под навесом, сооруженным специально под его рост благодарным хозяином.

Рыжуха даже не обратил внимания на меня, когда я к нему приблизилась. Изо всех сил я попыталась заставить его сдвинуться с места. Бесполезно. Пришлось взять прут и выгнать бедное животное из-под навеса, который был сантиметров на двадцать выше его головы. Подведя его к забору, я вскарабкалась на него и, отчаянно схватившись за шею бедного животного, так же отчаянно била его по впалым бокам ногами. Рыжуха, отбиваясь хвостом от мошек, повертел головой, пофыркал и медленно двинулся… под навес.

Ребята смотрели на равнодушного мерина и всадника (явно без головы). Они понимали: мне – крышка. Рыжуха, не обращая внимания на мальчишек, пытавшихся отогнать его подальше, неумолимо шел в холодок под навесом. Мне нельзя было спрыгнуть. Это было бы откровенной трусостью. Я прижалась к Рыжухе, обняв шею руками, вытянулась по линии его шеи и спины так, чтобы можно было безболезненно проскользнуть на нем под навес. Сухие ивовые ветки навеса вперемешку с сухим камышом, безжалостно вонзаясь, полосовали мою спину на кровавые дорожки. Рыжуха, наконец, остановился в конце навеса – там, где было прохладнее, и продолжал безучастно стоять.

… Мальчишки побежали за АвА, которая не бежала, летела ко мне и пыталась разобраться, что же случилось со мной. (Какая детская беззаботность и глупость! АвА не бежала. Летела… Она знала, что значит терять детей…)

Меня отколупали-таки и вывели на солнце.

Изо всех сил я улыбалась, отбиваясь от Бабушки и придерживая свои рваные сатиновые штаны. Заходя в дом и таща меня за руку, АвА сказала: «Ты же девочка!» И больше ни слова.

Меня отмыли, полечили мои ранки, напоили чаем, и я от пережитого уснула. Да так, что проснулась только утром. И хотя спина горела и ныла каждой клеточкой, настроение было праздничное. Скорее – от увиденного на стене…

На вешалке висело за одну ночь сшитое платье из атласного шелка, из 4-х метрового отреза, которое бережется в сундуке каждой казашки для почетной гостьи в подарок. На белом поле красные маки с черными точками, а поясок и воротник – из белого атласа. На полу, прямо под висящим платьем, стояли выстиранные до цвета белого снега и высушенные мои парусиновые туфли.

Я забыла про спину, мгновенно вскочила и побежала рыться в своем чемоданчике, на дне которого лежали прежде не нужные два белых банта.

АвА была мудра бесконечно …

В тот день мальчишки смотрели на меня по-другому. И я, уже не стесняясь очков, усадив их рядком, громко и нравоучительно читала им о новом, изобретенном в СССР, способе безотвальной пахоты...

 

 

МамА

 

Так, с ударением на последнем А (по правилам казахского языка), мы ее называли.

Статная, сильная духом, настойчивая, немногословная Мать моего Отца – гордая и трагичная наша МамА – сирота из рода «тана». И хотя грех называть старших по именам, из-за одной истории, случившейся с ней, я назову. Ее звали НазирА. Но она была не НазирА. Она была НазИра.

1942 год. В ауле не осталось мужчин, пригодных к службе: старики, подростки и инвалиды. У моей МамА на руках – пятеро детей и старый, больной свекор – мой Прадед. Дед мой – на войне. Мой отец в то время – двенадцатилетний мальчик. Голодные Дети, голодный Свекор. МамА зарабатывала трудодни одна.

Как всегда, в ауле после трудового года на Наурыз устроили той. Все, как в традициях казахов: национальные игры-конкурсы, казахская борьба «Курес». Призом в «Куресе» была … коза. К этому времени в ауле уже не было овец. Как же необходим был этот приз моим родным! Коза, которую казахи не считают достойной животиной, если есть даже самая захудалая овца…

Объявили «Курес». Объявлялись желающие. Остались сильнейшие. Потом сильнейший. Ведущий громко спрашивал, кто теперь пойдет и победит сильнейшего.

МамА уже давно, наблюдая за борьбой, стояла, кусая губы. Принимала решение. Стыдно, унизительно, страшно: женщины не боролись. Не принято. Не положено. Но за ней стояли две ее дочки, три сына и больной свекор – Отец ее Мужа, который едва вставал с постели. В последний раз спросили, есть ли желающие. Победитель уже ходил петухом. Привязанная к столбу коза ждала своего хозяина.

Из толпы выдвинулась МамА и отчаянно громко сказала: «Есть!» Народ на секунду ошарашенно замолчал. Начались смешки женщин, детей, не пригодных к военной службе инвалидов и калек. Но моя Бабушка этого уже не слышала. Она развязала белый жаулык – верхний платок, потуже завязав внутренний – платок поменьше. Застегнула все пуговицы на камзоле. Сделав из жаулыка пояс, завязала его на талии, поправила платок на голове, приняла стойку, и … борьба началась…

Она победила!..

И немного в ее жизни было дней таких. Дней счастья, живого, женского, материнского, человеческого …

Впереди бежали дети, ведущие козу за веревку, сзади – моя гордая, сильная Бабушка, которая не верила случившемуся и никак не могла справиться с комом в горле, мешавшим ей нормально дышать. В этот момент она думала, что было бы с ней, как бы она себя ощущала, если бы не стала победителем в куресе …

На пороге их встретил мой Прадед. В глазах его были слезы: то ли глаза от редкого выхода из дома слезились от Солнца, то ли Мужчина плакал оттого, что уже не может бороться…

Бабушке нужно было зарабатывать трудодни. Работа в селе всегда тяжелая. Но одну помнила всю свою жизнь…

Так же, как когда-то в Китае отстреливали воробьев, чтобы они, якобы, не клевали зерно на токах, в СССР заставляли людей уничтожать сусликов.

Жаркими, беспощадно знойными днями, которые так характерны местам на границе Оренбургской и Западно-Казахстанской областей, женщины брали ведра, наполняли их водой из озера или речки, а затем выливали воду в норы.

Перепуганные, беззащитные, мокрые суслики, стараясь спастись, с диким страхом вылетали на свет. Тут их ждал «выливающий», который должен был убить несчастного зверька ведром, отрезать хвост и доказать таким образом свою работу. Чем больше хвостов, тем больше трудодней…

МамА внутренне отчаянно сопротивлялась. Каждое утро шла на работу, как на каторгу. Не из-за тяжести ведер с водой и даже жары. Ко всему этому она привыкла. Дело было в другом…

Ее всегда поражал взгляд, которым (как ей казалось) смотрели на нее перед смертью эти несчастные...

Они как-то странно неестественно заворачивали голову вверх на «выливающего», а взгляд их описать было невозможно.

То ли жалости и пощады к себе просили, то ли хотели навсегда в своих глазах запечатлеть убийцу и проклясть его перед своим смертным часом…

Иногда МамА посреди поля падала на колени от наплывающей волны изнутри, сбивающей с ног.

В конце рабочего дня она обессилено падала на землю и беззвучно плакала. Глаза суслей снились по ночам. Не давали покоя.

Когда умирали маленькие ее два сыночка, никто так и не смог объяснить ей, от какой болезни. Сама МамА решила, что смерть ее сыновей – следствие. Причина – в убитых ею сусликах.

Медленно угасали ее дети. Она не могла им помочь. Оба умирали так же, как суслики: запрокинув голову, смотрели на МамА. Надежда или какой-то вопрос-упрек был в их глазах? Теперь не узнать. Запрокинутые головы и взгляды ее сыновей и мокрых сусликов, обращенных к ней, помнила всю жизнь …

Она всегда доводила до меня мысль: Все на свете взаимосвязано. Это нельзя увидеть глазами, но это так.

У нее остались ее две девочки и сын – мой Отец.

Помню рассказы своего Отца. Редко, но преимущественно зимой (оренбургскими вьюжными вечерами), он рассказывал истории из детства, и о своих маленьких братьях тоже, которые всегда ждали старшего брата из школы. Они знали, что он не съест вкусный курт, сделанный из топленого молока их мамой, а принесет им. Но прежде он ставил им условие. Они должны были бороться. Казахский курес – это особый вид борьбы. Он учил братьев быть сильными…

… Историю с сусликами я узнала много позже, когда стала взрослой. Но когда мне было десять, а моему брату Жардему восемь лет, мы знали, что выливать суслей, как это делают соседские дети, нам нельзя. Мы всегда грустно смотрели им вслед, не понимая причины запрета. Но однажды мы решились.

Была поздняя весна. Кое-где было совсем сухо. День был солнечный, яркий, свежий. Родители были заняты. Мама – по дому. Отец по работе ездил по отделениям совхоза. Обычно он объезжал их на своем «Урале». В тот день он был на лошади: слякоть, разъезжающаяся грязь на дорогах.

Мы с братом – близорукие, но без ненавистных очков. Вместе со всеми выливали сусликов и вместе со всеми смотрели, как они, мокрые, вылетали из нор. Мальчишки убивали их и … сдирали с них шкуры. Потом сдавали «махрятнику», который постоянно объезжал села в поисках шкурок, костей, медной утвари.

В его большом деревянном чемодане было все, что для сельской детворы казалось волшебным: шары, разноцветные конфетти, заколки, пистоны, маленькие игрушечные пистолеты, крохотные пупсики…

А главное – березовая жвачка! Душистая, черная, вкусная! Было совершенным блаженством – заполучить ее и жевать.

Кто-то из ребят сказал, что вдалеке едет какой-то всадник и похож на дядю Максута.

Прищурившись, мы с братом долго всматривались в него.

И когда мы поняли, наконец, что к нам приближается Отец, переглянувшись, не говоря друг другу ни слова, схватив ведра, ринулись к дому. До дома было километра три…

 

Мы ничего не видели и не слышали, кроме топота лошадиных копыт. В груди и горле – сухой, горячий, колючий, раскаленный воздух. Волосы на горячей голове, казалось, шевелились. Наконец, мы вбежали в дом и с ужасом ждали своей участи.

Вошел Отец. Не снимая сапог, он шел прямо в нашу комнату. Он ничего не спрашивал, не ругал. Он сказал: «Услышу, узнаю, увижу вас за таким занятием еще раз – сам оторву вам руки и ноги».

И вышел.

… Он говорил не только как ветеринар, он говорил как сын своей Матери и Старший Брат, младшие братья которого не были с ним рядом …

Но это мы поймем много позже.

 

 

Моя Мама

 

Декабрь 1970-го – может совпадать примерно с таким периодом моей жизни, когда я со своими братьями носилась по одному из заснеженных целинных совхозов Оренбуржья.

Скорее всего, перемежая игры «в войнушки» (с выпиленными для нас отцом деревянными автоматами) с сидением на горячей свиной туше, плотно укрытой дерюгой – после паления – нашими соседями Дробышевыми, у которых, как говорила наша Мама, состоялся их «русский сугум». За это «восседание» дядя Леша отрезал свиные уши и, подсолив их, разрезал на кусочки каждому из «отсидевших».

И мы неслись дальше, чумазые, в саже, обсасывая и жуя на морозе соленые хрящики, на сооруженные для нас нашими родителями ледяные горки.

Накатавшись до глубоких сумерек, мы шли домой. Отцу придется еще найти время и подшивать наши валенки.

Я и мои три брата представали перед матерью, которая, встречая нас на пороге, подозрительно спрашивала, ели ли мы свинину вместе с другими детьми – шокынгандармен (крестящимися)? Мы хором заверяли, что нет, а она, не веря, подходила к нам и пыталась нас обнюхать и понять, как та Бабка-Ёшка из русских сказок, точно определявшая нерусский дух в своем пространстве.

............................................................................................…

Из «Как я читала Гоголя»

 

Однажды вечером Мама со скрываемым раздражением сказала Отцу: «Ваша дочь просит редьку, варенную в меду. А дома – ни редьки нет, ни меда».

 

Дело было в том, что Отец, согласно программе в советских школах, привез старшей сестре «Мертвых душ» и «Недоросля». А я, окончив второй класс, как гусеница, поедающая все на своем пути, уже вычитала все, что было у нас, в школьной библиотеке, у подружек…

Я прочла их залпом. Что я могла понять!?

И Отец спросил как-то вечером, наверное, улыбаясь в душе, смотря на мое чтение:

– Ну, как «Недоросль»?

– Да, жалко мне его. Какой-то он несчастный, хоть и большой.

– Почему «несчастный»?

– Да мать с ним везде ходит и все за него просит. Не самостоятельный.

 

Но интереснее было потом, после великого Гоголя. Это оттуда «редька, варенная в меду».

Я просто замучила Маму после того, как жена Собакевича, внеся еще одно блюдо, обратилась к мужу и гостю – Чичикову: «Вот еще варенье, – сказала хозяйка, возвращаясь с блюдечком: редька, варенная в меду!»

Уж и не знаю, какой запах, какой волшебный вкус я представила себе, увидев иллюстрацию, на которой была изображена долговязая женщина, вносящая блюдечко …

Я сразу побежала к Маме и потребовала, чтобы она приготовила «редьку, варенную в меду».

И вообще, пора бы ей Гоголя почитать!

Бедная Мама!

Как она всегда со мной мучилась в детстве! Дети, готовка, стирка, уборка, гости, хозяйство…

А тут я – упертая, настойчивая до такой степени, что Мама не выдерживала. И я нередко от нее получала.

 

«Мертвые души» разорили мамин сундук после того, как я увидела капор Коробочки. И решила сшить именно такой. Безжалостные в моих руках ножницы резали вдоль и поперек атласные отрезы: один – для основы, другой – для рюшек… При этом я думала, какая я несчастная: моя Мать ни сама не спит в капоре, как люди, ни мне не дает… Отсталая женщина…

Шила украдкой под кроватью, чтобы никто не видел. Если увидят, то сидеть мне в чулане (так Мама наказывала меня).

Сшила, надела, подошла к зеркалу. Очень понравилось.

Всю ночь промучилась под одеялом.

Вся вспотевшая и вконец измученная от жары и мокрых волос (летом), я встала среди ночи и сняла этот чертов капор, думая: «Ну, Коробочка дает! Как же можно в этом спать всегда!»

Спрятала под шифоньер.

 

Дня три после генеральной уборки, сделанной моей Мамой дома, я не могла сидеть.

Досталось тогда мне за разоренный сундук истинной казахской женщины!

 

06 мая 2007 года

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.