Для восстановления архива, сгоревшего в результате теракта 04.12.2014г., редакция выкупает номера журнала за последние годы.
http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Без права на защиту Печать Email

Мудар Надиев

 

Первое утро

 

Это было в 1943 году. В одно летнее утро к нам зашли работник сельского совета и военный, которого все называли «товарищ капитан». Представитель сельского совета сказал, что капитан должен жить некоторое время у нас, так более подходящего места для него не нашлось. Все вооружение его солдат разместилось в нашем сарае и под навесом. Это были какие-то зеленые ящики и иное имущество. Замаскированная ветками санчасть тоже расположилась в нашем саду, в палатках.

Моя мама, с которой говорили о развертывании лагеря, сказала: «Раз такое дело, я не против, но, сначала нужно поговорить с отцом моих детей». Когда домой пришел отец, он не стал возражать, но предупредил, что будет очень тесно. Тем более что в доме имеется всего одна комната. А нас, детей, было трое: я – шалун лет пяти, и две девочки младше меня.

Домик наш имел сени размером 3х4м и комнату 4х5м, которая была залом, спальней и кухней одновременно. В комнате был г-образный топчан. Он находился под прямым углом в печке, обрываясь у самого входа. Вот на этой площади нам предстояло жить всем.

Начали знакомиться. Капитан назвался Иваном. Я, все время крутившийся возле взрослых, сразу понял, что это имя капитана, и произнес его вслух. Капитан присел передо мной на корточки и сказал, что так нельзя говорить, а надо говорить «Дядя Ваня». Это были первые русские слова, которые я слышал и произнес сам. Капитан заметил на моей голове ссадину, достал маленькую баночку с мазью и смазал мою болячку. Мы с ним вскоре подружились, и я с любопытством изучал его портупею, трогал кобуру с пистолетом. По утрам капитан уходил куда-то, а возвращался очень поздно. Стелили ему у самого окна. Я и отец ложились рядом с ним валетом, а мама с девочками – с другой стороны топчана головами к печке. Все это было, конечно же, тесно и неудобно. Но другого выхода не было. Разве только в окопе примоститься. Но окоп был во дворе, под деревом, и в нем было очень неуютно. Тем не менее, когда прилетели самолеты или начинался обстрел, все устремлялись в это укрытие.

Село наше, Лаха-Невре, тогда находилось там же, где и сейчас. А напротив, на левом берегу, все так же станица Наурская, где закрепились немцы. Они постоянно тревожили наших солдат. Иногда прилетали немецкие самолеты, в небе происходили воздушные бои, и нередко летчики сбивали друг друга. Немцы тогда рвались к Грозному, но это им не удавалось. Наши солдаты сбивали фашистские самолеты, не давая им далеко углубиться в наш тыл, а уцелевшие стервятники улетали за Терек.

Ночью к нам приходили солдаты и спали в сенях. Одни уходили, вместо них приходили другие. Капитан разрешал им спать в сенях: как-никак, не на улице и не в окопах. Когда они собирались уходить, мама разламывала чурек, делила с солдатами. Они хвалили и утверждали, что этот чурек сытнее солдатской каши.

Отец иногда беседовал с капитаном, хотя слабо знал русский. Но они хорошо понимали друг друга… Отец работал тогда чабаном в колхозе. Все его овцы находились в нашем дворе, а днем он выгонял их на пастбище. Многие наши сельчане так же трудились в колхозе или на других производствах, а молодежь, в основном, сражалась на фронте. Мой дядя тоже воевал с фашистами. Сначала от него пришло письмо из Киева, потом из Смоленска. Больше о нем ничего не было известно, как и о многих других. Шел тогда третий год войны.

Сколько жил у нас этот капитан, я не помню, но однажды утром увидев, что его вещей нет, я спросил маму: «Где дядя Ваня?» Мама ответила: «Они ушли воевать». Я это понимал, что военные должны воевать, но как они воюют – понятия не имел.

Когда капитан жил у нас, к нему приходил другой военный, с планшетом. Наверное, это был его посыльный. Из планшета тот иногда доставал пакет сахара или письмо. Они долго о чем-то говорили. Приходил посыльный не часто, а иногда они уходили вдвоем.

Когда мама готовила жижиг-галнаш, капитан всегда нахваливал еду и говорил: «Приеду домой, попрошу жену, чтобы приготовила такое блюдо». Ему нравились жижиг-галнаш с большим куском вареной баранины. Еще я отметил, что одно ухо у капитана было словно скомканное: видимо от пулевого ранения.

Как-то мама спросила у Ивана: «Нашей земли сейчас больше у немцев или у нас?» Капитан терпеливо объяснял ей, что основная часть земли находится под нашим контролем, а вот места, где располагаются основные заводы и фабрики, а также население, заняли фашисты. «Мы этих фашистов скоро погоним и больше к нам не пустим», – говорил он. Так и случилось.

Спустя некоторое время после ухода капитана и наших военных, к нам зашел посыльный, уже без капитана. Мама спросила у него, что с Иваном. Посыльный рассказал о бое, завязавшемся с немцами в Наурском районе.

Наши бойцы во главе с капитаном форсировали Терек, но натолкнулись на проволочные заграждения и минные поля. Только в одном месте немцы оставили проход. Но когда наши подошли (по всем данным, немцев там не должно было быть), немцы открыли по ним шквальный огонь. Они конечно, залегли, открыли ответный огонь и уничтожили всех немцев. Но в этом бою погибло много наших воинов. Капитан был в числе погибших. Так мы узнали о трагической гибели капитана, ставшего другом нашей семьи.

Посыльный был из татар. Очень доброжелательный молодой человек. После его ухода никто из прежних постояльцев больше не приходил к нам.

А наши войска гнали фашистов на Запад.

Позже, вместо пехотинцев к нам пришли наблюдатели, которые установили на крыше свой пост. Это были молодые девушки и их командиры. Они круглосуточно вели наблюдение за небом. Как только появлялся вражеский самолет, открывали по нему огонь. Заметив разрывы снарядов, фашист уворачивался от них до тех пор, пока его не сбивали.

Хотя фронт ушел далеко, небо здесь надежно охраняли.

О появлении в небе фашистского самолета докладывали по рации дальше по зоне и готовили ему жаркую встречу. Я до сих пор помню имена этих молодых девушек. Одну звали Клава, другую Лена. Клава была очень красивая, родом из Махачкалы. Когда наши устроили вечеринку (синкъерам), Клаву одели в чеченский наряд и посадили среди девушек.

Наши парни, не подозревая, что она не чеченка, посылали к ней тамаду с предложениями знакомства и дружбы. А она сидит молчком, не отвечает им ни «да», ни «нет». Начали возмущаться: кто она такая, почему не отвечает на предложения дружбы…

В конце концов, кто-то намекнул, что она русская и чеченского языка не знает. Секрет был раскрыт, все смеялись. Сама Клава заливалась смехом, довольная, что так разыграла парней. И только позднее стало известно, что командир отчитал ее за такую «самодеятельность».

Все эти наблюдатели располагались в отдельной комнате, во дворе моего дяди. Его дом был самый крайний в селе. А за бабушкиным домом стоял наш.

Поскольку все находились, по сути, в одном большом дворе, мы общались свободно и помогали им, чем могли: давали молоко, творог и т.д. Питанием солдатским они были вполне обеспечены, но домашняя еда все же была лучше.

К девушкам нашим все очень привыкли. Когда они уезжали, все женщины, которые дружили с ними, плакали и просили их приезжать в гости.

Повидаться с Клавой приезжала даже ее мама. Она жила у нас, спала на нарах, где ранее располагался капитан. Погостила и уехала к себе домой в Махачкалу. Очень благодарила за гостеприимство, обещала еще раз приехать к дочери. Но этому не суждено было сбыться. В головах у Берии, Молотова и Сталина созревал давно задуманный коварный план высылки всех чеченцев, и мы не были исключением, хотя помогали нашей Советской Армии, как могли.

В одно зимнее холодное утро нас выгнали из собственного дома, почти без вещей и полураздетых.

 

 

Второе утро

 

Это было 23 февраля 1944 года, в среду. Сильный стук в окно ранним утром разбудил нас всех. Открыла дверь мама. Вошли военные, три человека. Папе предложили быстро одеться и пойти с ними. Мол, нужна помощь: подходят наши войска, им нужно расчистить дорогу. Мобилизовано было все мужское население. Впоследствии стало известно, что это был повод, чтобы выманить мужчин. Ни одна дорога не расчищалась, и никакие войска к селу не подходили. После ухода мужчин никто в доме не ложился. Мы убрали постель и готовились к завтраку. В дверь снова постучались, и вошел офицер, один из тех, кто приходил раньше. «Быстро собираться всем! – приказал он. – Вы все выселяетесь на постоянное место жительство в другое место. Вы враги народа! На все сборы отводится 30 минут. Ваш отец встретит вас на станции, он там».

Мама растерялась после такого заявления, не знала, что делать и как дела обстоят у соседей. Человеку без знания русского языка трудно было понять, о чем идет речь, но было ясно одно: нужно собраться и выходить из дому. Мама сказала офицеру, что из дома ушел мальчик, и попросила разрешить ей сходить за ним. Это был повод узнать, что делается у соседей.

Соседи тоже собирались уходить, офицеры не шутили. Мама не верила, что такое возможно: просто так – выгнать людей из дому. Села на топчан возле печки и сказала, что она никуда не уйдет. Тогда офицер вынул из кобуры наган и направил на маму.

– Я должен убить или выгнать всех, – заявил он.

Я и тетя, гостившая у нас, бросилась к маме: «подчинись, убьет ведь!». Я еще не мог до конца представить опасность этой угрозы. Плохо понимал, что происходит, но чувствовал что-то недоброе. Я вспомнил дядю Ваню и подумал, что он бы наверняка защитил нас. Когда я кинулся защищать маму, офицер убрал наган в кобуру, вытер набежавшую слезу рукавом шинели и вышел из комнаты. У него тоже болела душа за нас, но не выполнить приказа он не мог.

Мама набрала в 3-х литровую банку творог, положила в сумку кое-какие столовые приборы и направила меня к автомашине через бабушкин двор. Когда я вышел, к машине шел солдат. Привязанная на цепь собака возле овчарни залаяла, заметив чужака. Недолго думая, солдат снял с плеча винтовку, прицелился, одним выстрелом уложил ее и пошел дальше. Я ускорил шаг, испугавшись увиденного, и все не мог сообразить, зачем он застрелил собаку. Ведь она никого не трогала.

Рядом с машиной стояли трое солдат. Один из них снял с моего плеча сумку. Меня посадил в кузов, но сумку не вернул. Я долго смотрел на солдата (говорить по-русски еще не умел) в надежде, что он вернет ее, но не дождался.

Затем к машине начали подходить наши родственники, и в этой суматохе я забыл про свою сумку. Офицер оказался сердобольным и предложил маме зарезать гусей на дорогу. Она возразила: «Нельзя резать, я их на развод оставила…» Она не теряла надежду, что мы скоро вернемся. Позже мы подшучивали над ней, уже в Казахстане: мол, где твои гуси, что на развод оставила?

Когда все сели в кузов, машина проехала дворов десять, остановилась. К нам еще подсадили людей. После того, как мы выехали за село, в сторону Терека, хлопьями пошел снег – первый в этом году. Когда машины спустились в пойму Терека, все встревожились: «Куда это нас везут?» Ведь дальше был только лес. Но потом машины свернули направо – и люди увидели мост. Раньше там моста не было. Оказывается, за ночь военные проложили понтонный мост и теперь по нему машины медленно перебрались через Терек и прибывали на Наурскую железнодорожную станцию.

Когда нас везли через станицу, вдоль улиц стояли казаки и казачки. Некоторые из них были шокированы увиденным, другие смеялись, третьи плакали. Кое-кого станичники узнавали, так как каждое воскресенье встречались на базаре, обменивались товарами. Машины подъехали прямо к вагонам, и нас загнали в предназначенные для перевозки скота вагоны. Вагоны были без каких-либо удобств. Справа и слева в середине вагона были сооружены нары, чтоб поплотнее разместить людей. Там же находилась печь-буржуйка, правда без топлива. Не было места, чтобы справить даже малую нужду. Вагон был холодный, и люди мерзли. Одни говорили, что нас скоро вернут, другие боялись худшего. Кто-то сказал, что нас объявили врагами народа. Вопрос: «За что?» – можно было прочитать на всех лицах. Мы ведь помогали Советской Армии, чем могли, а наша молодежь находилась на войне, вместе со всеми. Мы сражались против общего врага и гибли там, а нас, как скот, загрузили в вагоны и везут неизвестно куда.

Все мы поражались тому, как мы стали «врагами»? Ответа на этот вопрос не было.

Поезд тронулся ночью. Но не просто тронулся – его так тряхануло, что с верхней полки люди попадали вниз. Такое происходило каждый раз при начале движения – груженый состав не мог взять с места медленно и тихо. Всю дорогу нас мучил холод. Укрылись всем тем, что успели взять с собой. Были так же люди, которые ничего не взяли: их просто вывели и погнали. С ними делились последним тряпьем.

На следующий день поезд остановился, людям разрешили справить нужду. Молодые люди достали из соседнего вагона состава уголь, но растопить его было не чем. Наконец общими усилиями растопили буржуйку, но тепла от нее было мало. Через сутки нам выдали какую-то баланду. Это была тушеная в простой воде капуста. Но никто к ней не притронулся. Ели свои припасы: кто чурек, кто хлеб... И еще через несколько суток прибыли в Сталинград. Разглядывали город в окна и щели вагона. Смотрели и диву давались: столько металла там лежало – разбитые танки, машины, самолеты, пушки. И чего там только не было. Далее поезд повернул на восток. Шел медленно, долго стоял на ж/д станциях. Выходить никому не разрешали. Только раз в сутки охранники открывали двери. Старики мучились малой нуждой, набирали в тазик, содержимое которых некуда было выбрасывать. В вагонах стояла вонь, духота. Открыть окно тоже было нельзя: холодно становилось лежащим на полу у окна. Люди молча терпели все это и ни на что не жаловались.

Когда состав повернул на восток, люди говорили: «Смотрите, он повернул назад – нас вернут домой...» Людям верили, что их вернут обратно. Говорили, мол, Сталин еще не знает об этом, иначе бы нас сразу вернули домой. Ведь мы ни в чем не провинились... Так было изо дня в день, а состав шел вперед, все уменьшая нашу надежду на спасение. В таких жутких условиях голода, холода и духоты, поезд все дальше уходил от дорогих сердцу мест. Уже пошли сплошные снега, степь без деревьев и кустарников. Проезжали большие железнодорожные станции, города и маленькие села. Никого, сочувствующего народу, без вины вырванному с родных мест, не было. И вот, на 10-e сутки, вечером поезд остановился на одной из станций. Это была Осакаровка. С шумом открылась задняя дверь вагона. Появились солдаты и скомандовали всем выходить. Полураздетые люди, в лучшем случае, в кавказской одежде, выходили на тридцатиградусный мороз. Вещи, что мы успели захватить, выгрузили прямо на снег. Мы с мамой зашли в какую-то сторожку. Там была очень крикливая женщина. Она громко ругалась. Что она говорила, я не понимал, но злобу на ее лице видел. Видимо, она была недовольна тем, что народу набилось так много. Но никто не выходил: ведь тут было тепло, а на улице стоял мороз. Так мы провели время до утра: кто лежа, кто сидя.

Отец всю ночь находился на улице возле семейных вещей, как и другие мужчины.

Утром нас и еще несколько семей определили в красный уголок. Здесь давали ту самую баланду и немного хлеба.

В дороге умирало много людей, а на станциях проверяли и забирали трупы. Куда – никто не знал. Но мы выжили и были рады этому. А в одно морозное утро сюда подкатили сани, запряженные волами, и нас снова повезли. Дорога предстояла долгая – на целый день. Было мучительно холодное утро, днем полегчало, и только к концу дня мы прибыли в отдаленное казахское село.

...Было еще и третье утро.

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.
Поддержка сайта