http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


"Пока сердце оплакивает потерю..." Печать Email

Ибрагимов Л. М., с.н.с. АН ЧР

Пока сердце оплакивает потерю, дух радуется находке... (суффийская мудрость)

Известно ведающим: истинную Веру без покаяния обрести невозможно. А в этнических масштабах – без всенародного покаяния. Без признания каждым из нас своей доли вины в национальной трагедии. А этого пока нет. Да и не предвидится в скором будущем.

Лула Куни обратила на себя внимание как поэт (и как творческая личность) три десятилетия тому назад. Ее первые стихи сразу обратили на себя внимание  многих. Несмотря на интонационное и стилистическое влияние поэтов Серебряного века, в ее стихах было нечто очень тысячелетне-местное и подлинное. Это относится и к «Тонкому голосу, поющему о ласке» из цикла «Предтеча» (ж. «Вайнах», №2, 2004), к более раннему циклу «Блики», напечатанному в ж. «Вайнах» (№7, 2003), и к более поздним – «Калам», «Время Огня» (ж. «Нана» №3, 2008; №2, 2010) – практически ко всем стихам, рассказам, зарисовкам, написанным в 1980-2010 годы: цикл рассказов «Платоники», короткие новеллы и т. д.

Местным и подлинным было, прежде всего, чувство собственной беззащитности в мире текучих, нестойких, но чертовски соблазнительных стихий. И в то же время – готовность принять эту беззащитность, эту обреченность. И с этим идти до самого конца.

 

*  *  *

Убогие радости моего поколения.

Все эти «а-ля», и «под», и «почти»…

Толпой, пробивая боками тоннели,

Зависли рогами в «зеро» пустоты.

 

*  *  *

Гулкий колодец, где гаснут желания

Тёмной, обманутой, тихой воды.

Свет поднебесный как дар изначальный –

Мимо застывших глубин…

 

…Звёзды забвения в волнах мерцали,

Тихо смыкая круг.

Память тавро на челе выжигала

Холодом девственных губ.

 

…Долгие, долгие песни печали

Душу поныне рвут.

 

*  *  *

Дали свистульку из глины.

Сказали – живи и свисти.

И я беззаботно свистела

И… продолжала идти.

Дудели в свистульки скопом.

Радовались, что свистим.

Земля расслоилась окопами,

А мне кричали – свисти!

Свистели пули под носом.

В ушах свистела пурга.

А я свистела в свистульку… –

Игрушка была хоть куда.

Свистят сквозняками стены.

В кармане ветра свистят.

А я свистульку детишкам…

Отдам –

Пускай посвистят.

 

От Лулы многого ожидали. И, как видно, не зря. В прошлом и в последнее время она успела опубликовать свои вещи в коллективных сборниках: «Чтобы Земле жить» [1], «Лирика – 90» [2], «Огнем опаленные строки» [3]; в сборнике рассказов северокавказских писателей «Война длиною в жизнь» [4], в сборнике  повестей «Цепи снеговых гор» [5]; во «Всемирной антологии женской поэзии» [6]. Ее стихи и проза печатались в «Литературной газете», в журналах: «Дружба народов», «Дон», «Российский колокол», «Лира Кавказа», «Ковчег Кавказа», в альманахе «Голос Кавказа»; она готовит к печати трехтомник своих произведений..

 

И вот передо мной повесть Лулы Куни «Абрисы» [5, 356-456] из коллективного сборника повестей писателей Северного Кавказа, изданного недавно в Москве (Фондом С.А. Филатова).

Лула Куни с самого начала сосредоточена на глобальных вопросах бытия и их взаимопроникновении, на проблемах со- и взаимопонимания. Сложная архитектоника повести, при всей ее собственно литературной виртуозности, является функцией ряда последовательно продуманных автором нравственных проблем, связанных, в том числе и с индивидуальным чувством вины за объективные, казалось бы, события недавней истории.

Повесть начинается с возникшей в опаленном сознании повествователя экспозиции маленького Рая внутри большого «свинцового» Ада в национальных масштабах: «Сегодня собираем абрикосы… В саду – небольшом квадрате заднего дворика… из прежних обитателей выжило только трое… Два айвовых дерева и одно абрикосовое»[5, 359].

 

Когда человек пишет или говорит о том, что он видел и пережил, он бывает предельно убедителен. Иначе – или попадешь в колею политкорректности, или «официальной культуры скорби, воспоминаний, плача», основанной на желании определенных сил, чтобы мы помнили только то, что они нам разрешают помнить. Только так, только до такого по вот такой-то период. И ни одной слезинки более…

«Мне кажется, что со временем вообще перестанут  выдумывать художественные произведения, – утверждал в 1905 году Лев Толстой. – Будет совестно сочинять про какого-нибудь вымышленного Ивана Ивановича или Марью Петровну. Писатели, если они будут, будут не сочинять, а только рассказывать то значительное или интересное, что им случалось наблюдать в жизни»[7].

Лула Куни выбрала именно эту форму повествования, в которой правдивость рассказа о виденном, пережитом ею создается фактами личной авторской биографии и боли.

 

Время повествования неравномерно движется вперед – автор не сразу знакомит читателя с Ним. С тем, с кем она жива, жила, собирается и дальше жить. Затем переносится на начало отношений с Ним же: свидания, разговоры, ключевые для нее слова-посылы от него.  И все это в родном городе Грозном, где они ведут беседы о времени, о себе в этом времени  –  причем говорит Он, а она больше слушает его.  Потом судьба разводит ее с Ним (как и ее бабушку с дедом – вот и не будь после этого суеверным) и сводит снова в конце 2001 года. В противоположном направлении, с неравномерностью иного рода, движется время истории – или, точнее, время предела ее воспоминаний, ведущих все дальше в прошлое. Для чего во времени повествования предел этот должен дойти до крайней точки замыкания в самом себе. Замкнувшись, обозначиться как ищущая выхода наружу нестерпимая женская боль, которая рано или поздно изольется в мир.

 

Даже дочитав повесть до конца и узнав историю героини, невозможно избавиться от деталей: нашему пониманию недоступны те законы, по которым про-истекает воспоминание. …Женщина седьмой месяц ищет по дорогам войны без вести пропавшего сына. И вдруг, узнав его в колонне арестованных, вцепилась в него. Сын, зная нравы конвоя, делает вид, что она обозналась. Но мать не обманешь. Она чует свое дитя. «Конвой реагирует быстро… оттаскивают от заключенного. Она цепляется за его ноги. Ее резко дергают за торс. Отрывают от пацана. Тот падает. Ее легкое тельце легко летит на обочину дороги. Голова с глухим стуком ударяется о бордюр… Он закрыл ее глаза. Потом, мыча от боли, повернулся к конвою. Неожиданно, резко закинув руки в наручниках за голову одному из убийц, начал бить его головой… На него наваливаются несколько солдат. Хлопок… Из-под груды копошащихся тел медленно, растворяя падающие снежинки, вытекает темная струйка» [5, 454].

Это один из самых запоминающихся фрагментов этой повести: по своей эмоциональной глубине, образной насыщенности и отточенному стилистическому рисунку. Именно такие тексты (так и тянет обозначить их словом «въедливые») гипнотизируют читателя, вторгаются в сознание помимо его воли и так накаляют текст, что комок в горле и прерывистое дыхание, влажная поволока в глазах слабонервным (то есть, впечатлительным) обеспечены.

Короткие, задыхающиеся бессвязные фразы… Так действительно говорят очевидцы трагедии сразу после испытанного ими шока, которым трудно собраться с мыслями, изложить их в связи и последовательно.  Невооруженная и неискушенная психика обычного человека это быстро переварить и усвоить не в состоянии. Это под силу только особой породе людей с каменными сердцами (т1улган дегнаш долу адамаш) и с ясными целями. Породе людей без иллюзий и сомнений, но больших самомнений.

Несколько шагов в сторону, несколько боковых сюжетных линий. Да, говорят и действуют герои, но на все происходящее мы смотрим все-таки глазами только одного из них – автора. Появление остальных персонажей строго дозировано: они нужны только для того, чтобы начать, развить и завершить ту или иную сюжетную линию.

Полагаю, что читатель примерно представляет, о чем в повести идет речь, поэтому говорить о сюжете не буду. Скажу лишь, что историю о жестких разборках между различными силами в Чечне автору удалось рассказать сжато, не особо некрофильствуя, не слишком пачкая страницы повести кровью и трупами: не они задают тон повествованию. Немного иронии, немного суда человеческого, немало доброты и воли к жизни, любви к своему народу – вот главные составляющие «Абрисов». И еще – чеканный слог,  умелое чередование дальнего и ближнего плана, короткие периоды, фразы и лексика военного лихолетья –  и вы поймете, почему эта повесть, раз овладев вашим вниманием, не отпускает вашу душу до самого конца повествования. Да и после…

Подчеркнутая аллюзивность и интертекстуальность энергетически цельных и напряженных текстов Лулы Куни естественным образом и в ранних произведениях провоцировали читателя на интерпретацию всех и вся. Текст ее повести тоже «готов» для интерпретаций любым герменевтом с любых позиций: философских, историко-культурных, политических и т. д. И поэтому прочтение скрытых смыслов реальной (отображенной в тексте повести) жизни требует понимания и знания того контекста, в котором формировалось данное произведение. Одним словом, литературоведам, этнопедагогам, историкам, алимам Чечни есть над чем поразмышлять и чем духовно обогатиться.

Итак, «Абрисы» – это тщательно структурированное целое, с четким выстроенным, последовательно развивающимся сюжетом; отдельные тексты в ней подчиняются некой «общей задаче». Чтобы попробовать выяснить, «о чем же она», ее нужно читать последовательно – от первой до последней страницы, потому что в ней один текст продолжает другой, следующая страница отвечает на вопросы и ожидания предыдущей. Например – почему и во имя чего ей –  героине повести и повествователю в одном лице –  очень нужно было тогда выживать ценой таких нечеловеческих усилий, чтобы с этим «жить дальше»?

Когда дочитываешь повесть до конца, становится ясно, что она и не имела морального права на смерть, прежде дел неоконченных: поставить на ноги двух девочек своих. Поведать миру о Рае внутри Ада человеческого. Стать символом Времени, породы, духа. С непременной конкретизацией, беспристрастной фиксацией женской рукой дел человеческих и интерьера всех кругов этого «дантова» Ада. Ада вокруг ее Абрикосового Рая. Рая, усилием воли и напряжением духа отвоеванного у Рока и Злой силы и ежедневно, ежечасно с трудом удерживаемого хрупкой женщиной. Чтобы врагу и недоброжелателю не сподобиться. И не праздновать вместе ним поражение духа человеческого. Чтобы потом вместе с ним долго не удивляться и вопрошать пустоту: откуда, мол, эти сволочи вокруг и за кругом берутся?

 

Мало что пропущено в тему, мало что сокрылось от всевидящего ока Лулы Куни. В пейзажах города, этой Московской улицы, зажатой между федералами и какой-то неведомой силой, очень враждебной нескольким ее жителям (вернее, жительницам), представлена вся природа тогдашней Чечни с ее снегами, желтой глиной, дождями и колдобинами, оврагами, заросшими дворами. Копоть от вечно горящих нефтяных скважин, смрад отходов, свалок, отнюдь не добровольно заброшенных жилищ, но все-таки излучающих ненависть к варварам,  отравляют воздух и привлекают в эти места сначала авантюристов и беззастенчивых дельцов, потом алчных эмиссаров со всех краев и областей России, из других стран. Луле Куни достаточно и полстраницы, одного второстепенного персонажа, что стоит на блокпосту, чтобы в лексике этого материала империи показать суть ситуации. Несправедливость и нищету, жестокости и низости, что ежечасно эта ситуация порождает.

 

В повести мы встречаем не только потрясающую транспозицию быта, социальных условий: в нем есть также то, что гораздо труднее перенести в художественное повествование – законченное изображение моральной неприкаянности федерала. После этого экстремального опыта, сколько бы и как он ни воспроизводил себя, расползался в пространстве и времени, ему и его потомству до седьмого колена перманентная деградация, духовная несвобода, несчастья с лихвой обеспечены. И не потому, что потерпевшие (чеченцы или другие) проклянут его. Все очень – до обидного – просто и ежедневно изрекаемо природой: нельзя безнаказанно нарушать нравственные законы, выработанные многовековым опытом человечества на все времена.

 

А в Чечне, где многое позитивное возможно, не существует взаимопонимания и между чеченцами. Неотступная печаль пронизывает их поступки и мечты. Постоянное чувство поражения и катастрофы. В чем дело? Да в том, что и на этой земле все подчиняется тем же неумолимым нравственным законам: от них (ни тут, ни там) никто не свободен. Не одолевший себя кого одолеет? Были ли исключения из этого правила? Конечно же, не было, да и не могло быть.

Это хорошо заметно, когда в дни торжеств, свадебных гуляний люди не наслаждаются взаправду, а лишь выполняют ритуальную церемонию, глубинный сакральный смысл которой для них скрыт.

Не такова ли трагическая судьба индивидуума, в которой находит выражение драма Чечни?  «И гордым орлом быть, и пресмыкаться не прочь». Как-никак в семью копейка… Не это ли ведет к отсутствию самотождественности личности, что лишает значимости нашу жизнь во всех ее проявлениях? Вот еще один из «въедливых» фрагментов повести: «Она (старушка-попутчица – Л. И.) надолго замолчала. Потом, обращаясь куда-то в пустоту, промолвила: «Во всей Нохчийчоь не нашлось четырех чистых сердцем людей, чтобы, отбросив мысли о собственных горестях, прочли заветное ДО1А о мире на нашей земле…» Я дернулась возразить ей. Она легким движением руки остановила меня: «Забыв собственные горести… Просить Его за весь народ… за всех». [5, 422].

 

Невозможно «докопаться» до самой глубины, «дойти… до самой сути» творческого замысла автора. Это – тайна. Тайна творческого начала. Потому я и не пытался разгадать, зачем автор завершает свою книгу именно так, катастрофой, а не иначе. Автору многое и дальше виднее… Увидим ли мы что-нибудь, читатели ее повести?

В последние годы появилось немало художественных произведений, посвященных событиям в Чечне конца ХХ века. Думаю, что повесть Лулы Куни «Абрисы» –  среди них одна из самых достоверных и пронзительных.

 

Литература:

1. Чтобы Земле жить. – Грозный,  1987.

2. Лирика – 90. – Грозный,  1991.

3. Лула Куни. Огнем опаленные строки. – Грозный, 1997.

4. Лула Куни. Война длиною в жизнь. М., 2007.

5. Лула Куни. Абрисы //Цепи снеговых гор: Повести писателей Северного Кавказа. –  М.: Фолио, 2009.  – 735 с.

6. Всемирная антология женской поэзии. Париж, 2009.

7. Цит. по: А Б. Гольденвейзер. Вблизи Толстого. М., 1959. –  С. 181.


 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.