http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Чеченский журнал «Нана»: проблематика, жанры Печать Email

Е.К. РЕВА

/Учебное пособие для студентов, обучающихся по специальности 03.06.01 – «Журналистика».

Пензенский Государственный Педагогический Университет им. В.Г. Белинского./

Екатерина Константиновна Рева. Родилась и живет в г. Пензе. Кандидат филологических наук. Доцент кафедры журналистики Пензенского государственного университета. Докторант Российского университета дружбы народов. Автор 50 научных работ, из которых 25 посвящены проблеме отражения в журналистике этнокультуры Северного Кавказа. Данная работа, автором которой является Е.К. Рева, опубликована, по решению редакционно-издательского совета Пензенского государственного педагогического университета имени В.Г. Белинского, в 2012 году в качестве учебного пособия для студентов факультета журналистики.

 

ВВЕДЕНИЕ

 

Национальная культура проявляется в разнообразных видах деятельности этноса, во множестве общественных явлений, происходящих в пределах этнической группы и вне ее, выраженных в понятиях и категориях, представляющих образ нации. Внимание к нюансам этнической культуры позволяет проследить определенные пути эффективности совершающихся стабилизационных процессов межкультурной и межэтнической направленности. Это касается и журналистики, актуализирующей функционирование национальной культуры в аспекте межэтнического общения как способа понимания специфических особенностей нации.

Рассмотрение феномена социальной и этнокультурной самоидентификации национальной группы в чеченском журнале «Нана» не случайно, оно определяется не только неизбежностью отождествления конкретного представителя со своим народом. Посредством отражения в издании стереотипов поведения, образа жизни и деятельности этнической общности, её идентификации и самоидентификации массовая аудитория, прежде всего, читатель инокультурного информационного пространства социально и психологически адаптируются к менталитету, культуре, традициям чеченского народа. В силу своей специфики национальная периодическая печать в аспекте отражения ценностей своего народа располагает большими ресурсами для этнокультурного самовыражения. Процесс информирования об этносе через отождествление личности (изображаемого в статье образа) c национальной группой (мироощущение личности, ее социальное поведение реализует себя через культуроформирующие черты жизни чеченского общества) ведет к более полному восприятию национальной сущности народа.

Изучение художественных жанров как структурного компонента журнала «Нана» в контексте национальной культуры чеченцев перспективно в аспекте выявления признаков этнокультуры, воссоздания реального образа нации.

Исходя из вышеизложенных положений в настоящем пособии решаются следующие задачи:

определить проблематику публикаций журнала в соответствии с его типологией;

рассмотреть феномен исторической памяти этноса как компонент национальной культуры чеченского народа;

выявить степень социо-этнокультурной самоидентификации в публикациях журнала;

проследить специфику отражения национальных культурных ценностей в художественных жанрах.

 

1. «НАНА» – ЯРКИЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ  ЖЕНСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ПЕРИОДИЧЕСКОЙ ПЕЧАТИ

Восстановление Чеченской Республики после войны (1994-1999) коснулось не только материально-технической базы, но и возрождения культурно-просветительской основы. Последнее включает в себя подъем и динамику развития национальных средств массовой информации. На данный момент в республике осуществляют телевещание 4 канала («Грозный», «Вайнах», «Молодежный канал», «Путь»), функционируют 2 радиостанции («Грозный», «Вайнах»). В числе печатных СМИ газеты «Вести республики», «Столица плюс», «Даймохк», «Ан-Нур», «Исламан з1аьнарш», и журналы «Орга», «Вайнах», «Стела1ад». Особое место в структуре периодической печати Чеченской Республики занимает журнал «Нана». Уникальность этого издания обусловлена его назначением: «Нана» – не только литературно-художественный, социально-культурологический журнал, это журнал женский. Однако, несмотря на типологические черты издания, его содержательная сторона не тождественна традиционным в понимании российского массового читателя журналам для женщин.

На это различие, прежде всего, указывает национальный компонент, доминирующий в журнале, что проявляется уже в названии: «нана» в переводе на русский язык означает «мать». В чеченском этносе слово «мать» имеет особое социально-культурное звучание. Кроме того, что женщина в Чечне напрямую ассоциируется с матерью, роль женщины исполнена большого символического смысла. По словам главного редактора журнала «Нана» Лулы Изнауровны Жумалаевой (псевдоним – Лула Куни), «Во все времена женщина-нохчи (т.е. женщина-чеченка – Е. Р.) была, прежде всего, матерью, хранительницей духовного очага нации, она закладывала и культивировала нравственно-этические начала, была первым наставником» [29]. Л.И. Жумалаева приводит восточное высказывание, которое объясняет роль и значение женщины в чеченском обществе: «Воспитывая мальчика, воспитываешь мужчину. Воспитывая девочку, воспитываешь нацию» [29].

Национальная специфика проникает в каждый материал журнала*: будь то статья, интервью, очерк или стихотворение. Надо отметить, что жанровый диапазон представленных на страницах журнала «Нана» публикаций весьма широк: от журналистики и публицистики до малых художественных форм. И в каждом из них реализуется информационная стратегия издания, направленная на сохранение нравственно-этического облика этноса, отражение национальных культурных ценностей чеченского народа. Репрезентируя духовные основы жизни этноса, журнал тем самым преследует цель так называемого наведения «мостов дружбы на уровне “народной дипломатии”» [16].

Анализ номеров журнала «Нана» за пять лет (2007–2012) позволил классифицировать публикации по принципу поднимающихся в них проблем. Прежде всего, в журнале поднимается важный вопрос этнической идентификации, глубоко увязанный с проблемой исторической памяти. Так, в очерке «Материнская любовь» наряду с тем, что его автор Амина Орцуева предлагает читателю проследить жизненный путь женщины на примере судьбы своей бабушки, в публикации присутствует обращение к историческому прошлому чеченского этноса. Автор вспоминает детские впечатления от первой военной кампании в Чечне, когда ее семья перебралась из Грозного в предгорья к бабушке. А. Орцуева пишет: «Каждый день я с детворой мчалась в лес, залезала на самое высокое дерево, откуда виден весь Грозный, как на ладони, и смотрела на свой родной город: клубы черного дыма, вспышки разрывающихся снарядов, разрушенные здания» [27, 64]. Автор очерка продолжает: «Я спала на полу и не могла заснуть оттого, что земля содрогалась и стонала под авиабомбами, приложив ухо к земле, я чувствовала всю боль родной покалеченной земли» [27, 64]. Поскольку основной целью очерка является повествование о судьбе Товсари (бабушки автора), то исторические события, о которых рассказывает А. Орцуева, затрагивают и годы Великой Отечественной войны – период, оставивший отпечаток в истории чеченского народа тем, что 1944 год был ознаменован депортацией чеченцев и ингушей в Казахстан. А. Орцуева воспроизводит в очерке слова своей матери, рассказавшей ей о судьбе Товсари: «Затем – ссылка в Казахстан, голод, холод, каторжный труд в колхозе и клеймо “спецпереселенцы”» [27, 65]. Таким образом, сквозь призму одной человеческой судьбы автор попыталась выразить боль народа во время критических событий XX века, отразить опасения за будущее этноса.

Целый тематический блок представляют собой статьи, опубликованные в разные годы существования журнала, в которых поднималась эта острая и болезненная для чеченского этноса проблема – депортация в 1944 году. Воспоминания об «убиенных и искалеченных физически и морально» [5, 20], перенесших «смерть, слезы, голод и холод» [5, 20], прошедших «по самым страшным «кругам ада»» [5, 20], прослеживаются на многих страницах журнала. Проблема депортации чечено-ингушского народа отражена и в публикациях культурной проблематики: представители искусства так же были выселены из республики. Это деформировало развитие национальной культуры: «Первым композитором из чеченцев, засвидетельствованным историей, был дед знаменитого советского певца, народного артиста СССР Муслима Магомаева – Абдул-Муслим Магометович Магомаев, до революции создавший на основе чеченских мелодий ряд произведений, вычеркнутых (курсив мой – Е. Р.) из жизни народа выселением 1944г.»*. В статье Азима Юсупова «На родине и песня звучит по-особому» рассматривается вопрос восстановления культуры Чечни после тринадцати лет изгнания, воспроизводятся те трудности, которые пришлось пережить народу. А. Юсупов пишет о том, что отдельные группы жителей Грозного, подстрекаемые представителями Грозненского обкома партии, встречали прибывших на родину людей антивайнахскими лозунгами: «Да здравствует Чечено-Ингушская Республика, но без чеченцев и ингушей!» [35, 17]. Ухудшало положение работников культуры и то, что «вернувшись на родину артистам, как и всем чеченцам, не возвращали их собственные дома, которые были оставлены 23 февраля 1944 года, во время депортации» [35, 17]. Автор другой статьи Шамиль Батукаев, так же выражающий боль утраты во время этого периода в истории этноса, предлагает посмотреть читателю на проблему депортации с другой стороны: «В высылке он (народ – Е. Р.) сплотился, понял цену многим вещам. Это была страшная встряска (от Бога!), которая открыла глаза нашему народу и разбудила в нем уснувшие лучшие инстинкты и уникальные качества, данные нам Творцом» [5, 21]. В публикации находит место упоминание об отношениях между чеченцами (о своеобразном этикете национального поведения) во время депортации: «очевидцы той трагедии рассказывают, как же красиво, бережно и благородно наши люди относились друг к другу, несмотря на адские трудности» [5, 21]. Актуальна в современных условиях параллель, проведенная автором статьи между 1944 и 1991 годами: «Впору бы поумнеть и сделать выводы еще тогда, в 40–50-х годах 19-го, а потом и 20-го веков. Но нет! Нам упорно мешают в этом «лжелидеры» и псевдогерои (типа Шамиля Басаева, Дудаева), которых с завидным упорством нам уже на протяжении многих веков подсовывает нечистая на руку история…» [5, 22]. Выдвигая эту мысль, Ш. Батукаев указывает на то, что в войнах и конфликтах виноваты не народы, а их политические лидеры. Сейчас, в условиях восстановления межнациональных отношений после русско-чеченской войны конца XX века, актуальность этого тезиса очевидна.

В статье Зелимхана Мусаева и Ислама Хатуева «Чеченцы – мидийцы?» поднимается проблема многосложной истории чеченского народа, авторы предлагают читателю концепцию происхождения чеченцев, замечая, что «история одного из государствообразующих народов Российской Федерации (а чеченцы являются третьим по численности в стране из коренных этносов) берет свое начало в далеких цивилизациях мира» [19, 48]. Проблеме истории, в частности, вопросу исторической памяти, посвящена статья Мурада Нашхоева «Мне нужна только моя Родина» [23], в которой проводится мысль о том, что история народа нохчи многократно была искажена. Автором приводятся этнографические и исторические факты, вносящие существенные коррективы в имеющиеся в недостаточной степени достоверные исследования. В публикации Зелимхана Мусаева «Чеченский дуализм» также представлены факты, способствующие раскрытию образа нации. Особенность материала состоит в том, что автор показывает двоякость взглядов не только на чеченцев, но и разные позиции самих чеченцев. Например, З. Мусаев пишет: «В процессе самосовершенствования личности одни из чеченцев проявляют искренность и добиваются подлинных успехов, достигая своего нравственного Олимпа. Другие же, в погоне лишь за внешними атрибутами рыцарства, пускают всю свою энергию на показуху» или «дуализм проявляется даже в неоднозначности оценок чеченцами самой чеченской нации. Не будет преувеличением сказать, что во всем мире не найти более суровых критиков чеченских недостатков, чем сами чеченцы»*. Объективность авторских характеристик способствует большему доверию со стороны читателя, следовательно, этнокультурные детали, репрезентирующие образ нации, акцентируются в сознании потребителя информации, активизируя положительную динамику восприятия этноса. Автор не только выделяет черты национального характера чеченцев («Чеченцы по своей натуре являются глубоко интернациональными людьми»), но приводит имеющую этнокультурную основу мотивировку их действий: «Чеченцы с детства получают мощное воспитание. … им внушается, что стыдно не ответить ударом на удар; что, в принципе, в крайнем случае можно проиграть сопернику в драке, но испугаться противника, либо, испугавшись, показать ему свой страх считается категорически недопустимым», «в вопросе выбора будущих жен прежде всего внимание обращается на женщин из своего народа, села, тайпа. Но такой подход нисколько не связан с пренебрежительным отношением к представительницам других народов. Просто здесь в полный голос говорит подспудное стремление оставить после себя подобное себе, так как только женщина-чеченка может воспитать истинного чеченца. Недаром у чеченцев существует обозначение родной речи как «ненан мотт» («язык матери»). Именно мать вместе с родной речью прививала своим детям основные человеческие качества, которые чеченцы проносили с собой через всю оставшуюся жизнь»**.

В анализируемом выше очерке А. Орцуевой находит также постановка проблемы роли женщины и матери в чеченском обществе, реализуемая посредством обращения к национальной культуре, религиозным основам жизни народа. Очерк заканчивается словами, подчеркивающими значение матери в разных религиях, что способствует сближению конфессий по принципу единых духовных ценностей. А. Орцуева замечает: «Почитание матери – одна из самых святых обязанностей человека, прописанная и в Коране, и в Библии, ибо мы – дети – в неоплатном долгу перед матерями» [27, 65].

Особенности этнокультуры чеченцев проявляются в очерке А. Орцуевой посредством следующих значимых элементов:

чеченский народ отличает высокая степень религиозности; детям в семье прививают основы ислама: учат чтению Корана, совершению молитвы. В рассматриваемом очерке это также находит отражение: в воспоминаниях автора о бабушке сохранилось и то, что она, собирая детей вокруг себя, «рассказывала легенды о чеченских богатырях, притчи, учила намазу» [27, 64].

религиозность чеченцев проявляется наряду с прочим и в том, что верующий человек принимает все то, что посылает ему Всевышний. Мусульмане верят, что все в мироздании совершается только по воле Аллаха, только Он обладает абсолютной волей и могуществом. В Коране говорится: «Бог Всемогущ» [13, 4], «Он всеведущ» [13, 5], «премудр» [13, 82]. В публикации, резюмируя повествование об испытаниях и тяготах, которые пришлись на долю героини очерка, автор пишет: «Верно говорят, что Аллах, посылая человеку испытания, дарует ему и силы, чтобы пройти их» [27, 65].

Вопросу роли женщины в современном обществе посвящен репортаж Лулы Куни «Женщина – хранительница очага». Место женщины в чеченском обществе журналист рассматривает в контексте дискуссионно обсуждаемых проблем образования, социальной сферы, нравственных институтов. Читателю представляются различные мнения и взгляды известных в Чеченской Республике женщин, выражающих единое убеждение в том, что первоначальной функцией женщины-матери является воспитание молодежи: «Сегодня нам не хватает мудрости наших бабушек, их жизненных университетов. А это хорошая основа для воспитания настоящей горянки. Их отсутствие, к сожалению, сказывается на подрастающем поколении» [15, 6]. Цитата указывает на то, что главное для женщины и для чеченского народа в целом сохранение этноса путем культивации в социуме национальных традиций и духовных ценностей. Кроме того, автор репортажа акцентирует суждения участников круглого стола, касающиеся проблемы прав женщины, необходимости получения достойного образования: «Только умная и образованная женщина может воспитать хорошего человека. Интеллект ребенка прямо пропорционален интеллекту матери. Это аксиома. Если мать не является для сына или дочери авторитетом и дети не стремятся ей подражать, то вряд ли она сможет воспитать умного и грамотного человека и гражданина» [15, 6].

В этой связи следует обратиться к статье Сайпуди Натаева, отражающего посредством ряда характеристик образ чеченской женщины. Основываясь на мнениях видных писателей (А. Айдамиров, Г. Властов, А. Казбеги), автор статьи пишет, выделяя нюансы в этих характеристиках:

об отношении к женщине-нохчи: «Женщина у них какая-то святая, неприкосновенная личность. Ее нельзя оскорбить и унизить ни словом, ни делом. Человек, нарушивший этот закон, расплачивается головой…», «…Вообще, чеченцы весьма целомудренны в отношении женщин, взаимные отношения молодых людей и девушек носят на себе характер уважения и женской стыдливости. Чеченцы никогда не позволят себе не только оскорбить как-нибудь девушку, но даже дотронуться до нее рукой, в противном случае его ожидает всеобщее презрение»*;

о роли женщины в семье и обществе: «Чеченская женщина свободнее всех женщин и поэтому честнее всех. Никогда не допустит она никакой непристойности, хотя имеет право свободно общаться с мужчинами», «в том, что воровство или любое подсудное дело в доме, то есть там, где преобладало право женщины, каралось гораздо строже, чем такое же деяние вне дома, где действовало преимущественно право мужчины, трудно не усмотреть реликтовое проявление высокого положения женщины в семье и роде»**;

об обязанностях женщины, имеющих глубокие этнокультурные корни: «В Чечне, в селении старые Атаги Грозненского района, в 30-е годы прошлого века жила 120-летняя старуха Вагапова Нана. Выйдя замуж в 18 лет, она беспрерывно, в течение более 100 лет, поддерживала огонь в очаге дома своего мужа. Говорили, что не было случая, чтобы даже в жаркие летние дни огонь потух в ее очаге. В старину это являлось обязанностью и делом чести уважающей себя женщины-хозяйки», «жительница чеченского селения Ахки-Барз Кемси Ибрагимова <…> разожгла огонь в очаге в доме мужа и поддерживала его в течение 60 лет. Вечером она засыпала угли золой, а утром вновь раздувала их. … она ни разу не дала затухнуть очагу, хотя в доме были спички, керосин и т.п.»***.

Таким образом, С. Натаев акцентирует институт уважения и почитания женщины как матери, как хранительницы очага. Этот аспект имеет не только этнокультурное, но и социальное значение в современном обществе, как чеченском, так и общероссийском.

Диапазон проблематики журнала «Нана» не ограничивается только рассмотрением социально значимых проблем. Издание публикует и материалы о красоте, моде. Так, в одном из номеров журнала было опубликовано интервью с молодым модельером Марьям Арсумерзаевой. Спектр вопросов, задаваемых журналистом, касается биографии респондента, творческих достижений и планов, а также современных тенденций в области моды и возможности их сочетания с чеченским традициями, предполагающими определенные ограничения в одежде. Ответ М. Арсумерзаевой отражает специфику национального женского костюма: «В наших платьях отсутствуют всякого рода вырезы, откровенное декольте...» [9, 70]. Модельер подчеркивает, что ее коллекция одежды представлена «длинными, до щиколоток, платьями и юбками, высоким воротником, длинными рукавами» [9, 70].

Журнал «Нана» – это не только издание, на страницах которого женщина получила право обсуждать проблемы нравственного воспитания молодого поколения, проблемы трудоустройства, экологии региона и проблемы социального обеспечения граждан республики, в прямой связи с которыми находятся проблемы здоровья матери и ребенка [29]. Назначение женского журнала и в том, чтобы, по мнению его главного редактора Л. И. Жумалаевой, «помочь женщине самовыразиться, не таясь поведать о том, что волнует ее и ее детей, в полный голос сказать о своих проблемах, сообща найти пути возрождения нации, восстановить утраченную связь времен» [16]. Более того, во всех материалах, касающихся женской темы, проявляется глубокая взаимосвязь социальной и личной национальной идентификации. Этот фактор имеет важное значение в процессе межэтнической коммуникации, поскольку, вступая в общение через средства массовой информации с представителем конкретного этноса, мы выстраиваем не только образ этого человека, но и формируем представление об этносе в целом, его особенностях, системе ценностей. Журнал «Нана», предлагая полифонию тем и проблем, многообразие образов в статьях, интервью, очерках, способствует объективному пониманию жизни чеченского народа. И поскольку в чеченской культуре женщина – лицо нации, то, обращаясь на страницах издания к женской проблематике, журнал тем самым репрезентирует образ всей нации. Это своего рода механизм межнационального общения, актуальность которого в современных условиях урегулирования межэтнических отношений трудно переоценить.

Проблематика журнала «Нана», как отмечалось выше, не исчерпывается женским вопросом. По словам Л. И. Жумалаевой, «Нана» «стал неким семейным журналом. Мне часто рассказывают, что наши старики сажают внуков, чтобы они читали им вслух публикации из него. Это ко многому обязывает» [29]. Слова главного редактора подтверждаются тем, что на страницах издания публикуется большое количество материалов познавательного, проблемно-информационного характера с включением элементов национальной культуры, способствующих объективному восприятию образа чеченского этноса. Этнокультурные традиции отражает статья авторского коллектива в составе Л. Гарсаева, М. Гарсаевой, Т. Шоиповой «Роль и место вайнахской бурки в кавказской этике». Этот атрибут гардероба горца рассматривается в контексте:

психологии поведения вайнахов: авторы статьи, опираясь на притчу, рассказанную одному из них известным дагестанским ученым-этнологом М.А. Агларовым, приводят ее сюжет, согласно которому горец, не желая некоему просителю дарить бурку, прибег к аллегории: «Проси что хочешь, но только не дом и его столб» [7, 36]. Под домом подразумевалась бурка, под столбом – жена. В статье приводится пословица «У мужчин первый дом – бурка, первое оружие – кинжал» [7, 36];

межличностных отношений: «лучшему другу на Кавказе, в том числе в Чечне и в Ингушетии, издавна дарили бурку. Подарок преподносился индивидуально, но особо почетным и заслуженным гостям бурка дарилась всем тайпом или обществом» [7, 38]. К помощи бурок горцы обращались и в неординарных ситуациях: «похищенную девушку было принято заворачивать в бурку не только чтобы заглушить ее призывы о помощи и скрыть от посторонних факт хищения, но и исключить прикосновение не только к самой девушке, но даже к ее одежде» [7, 38];

совершения национальных ритуальных обрядов и обычаев: «на бурке сражались дуэлянты и проигрывал тот, кто под ударами кинжала или сабли отступал от бурки. Она служила не только полем боя, но и использовалась в разнимании бьющихся на кинжалах. Ближайший свидетель в бурке разнимал бойцов…» [7, 36]; «бурка была обязательным ритуальным атрибутом в танце. Партнер, сняв ее с плеч, стлал на пол, чтобы на нее взошла партнерша» [7, 36]; чеченцы с особым почитанием относились к бурке – «родился мальчик – его заворачивали в бурку, чтобы вырос настоящим мужчиной. Умер мужчина – провожали в последний путь, накинув на него его собственную бурку» [7, 38].

В статье Николая Краснова «Физическая культура и спорт в Чечне и Ингушетии» посредством обилия этнокультурных деталей также репрезентируется образ нации. Обращаясь к распространенным в древности состязаниям, автор не только рассматривает вопрос о развитии спорта у чеченцев и ингушей, но и отражает функциональное значение физической культуры в воспитании детей, психологическую мотивацию к спортивной активности: «Предания чеченцев и ингушей указывают, что зрелые опытные мужчины обучали молодежь всему, что должен знать и уметь искусный охотник. Подростки постоянно упражнялись в стрельбе из лука: сначала по неподвижным, а затем передвигающимся мишеням, изображенным в виде зверя, на которого готовилась охота. В связи с преобладанием в это время в экономике чеченцев и ингушей скотоводства физическое воспитание было полностью связано с трудовой деятельностью скотовода»*. Автор отмечает, что «из средств физического воспитания среди чеченцев и ингушей были распространены борьба, метание камня, метание копья, прыжки с шестом, прыжки через бурку, то есть прыжки в высоту, лазание, плавание и особенно верховая езда – скачки»**. Н. Краснов рассказывает, что состязанием, вырабатывающим наибольшую решительность, смелость и умение в совершенстве управлять своим боевым конем, были так называемые «скачки до обрыва».

С этнокультурной точки зрения интересен изображаемый автором статьи распространенный в XIX веке обряд поминок джигита, сопровождающийся скачками: «… скачки во время поминок умершего, по-прежнему сохранив традицию розыгрыша одежды и обуви горца, получили иное содержание. Во время поминок не разыгрывалось оружие горца – ни холодное, ни огнестрельное, а также не выдавался приз – головной убор. Одежда и обувь разыгрывались не те, которые имелись при жизни горца, а специально купленные для этой цели, новые. Джигитовка проводилась не только с целью получения приза, но и с целью развлечения многочисленных зрителей, прибывших на поминки из разных аулов»*. Было традицией через два года после похорон устраивать так называемые большие поминки: «Если покойник был женат, то вдова его должна носить траур, по крайней мере, три года, после чего может снять траур и выйти замуж за брата покойника или за его родственника. Но прежде чем снять траур, она должна сделать новые поминки по своему мужу и устроить в честь него скачку»**.

Обращаясь к далекому прошлому чечено-ингушского народа, Н. Краснов акцентирует физическую подготовку женщин: «подобно мужчинам ходили на охоту и не менее ловко стреляли из лука», «женщины сидели верхом на лошади, как мужчины», это «роднило именно чеченских и ингушских наездниц с мифическими амазонками»***.

Таким образом, рассматриваемые статьи отражают чеченский этикет и особенности этнокультуры. Подобные материалы придают журналу «Нана» дополнительную национальную насыщенность и, кроме того, информационно обогащают издание, что приближает читателя инокультурного географического пространства к пониманию менталитета чеченского народа.

Проблема чеченского этноса поднимается в интервью с З.И. Хасбулатовой. Ответы респондента наполнены этнокультурными деталями, репрезентирующими образ народа. Она говорит о том, что национальные чеченские традиции «охватывают и регулируют все аспекты жизни: отношения детей и родителей, вообще отношения старших и младших, отношения между мужчиной и женщиной. Обычаи наших отцов учили быть честными, добрыми, трудолюбивыми, любить свою Родину, свой народ. В традициях, даже тех, которые нам кажутся отжившими и ненужными сегодня, много светлого, истинного, доброго» [14, 19]. Те качества, на которых основывается этнокультура чеченского этноса, о чем и говорит З.И. Хасбулатова, способствуют пониманию национальных духовных ценностей чеченцев, что часто игнорируется в российском обществе.

Об актуальности проблематики журнала «Нана» свидетельствует то, что на его страницах поднимаются острые проблемы современности и прошлого, рассматриваются аспекты истории чеченского народа и страны в целом, в контексте женской проблематики ставятся вопросы семьи, школы, национальной культуры. В XXI веке, когда содержание женской журнальной периодики на российском рынке ориентировано исключительно на тенденции нового времени и часто нивелируются духовные ценности, журналисты национальной периодической печати обращаются к культурному наполнению жизни этноса, в частности, жизни женщины как «роднику нации» [36].

2. ЭТНОКУЛЬТУРНЫЙ КОНТЕКСТ ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ

 

Английский историк Патрик Х. Хаттон в своей книге «История как искусство памяти» утверждает, что «прошлое существует постольку, поскольку оно продолжает удерживаться в живой памяти» [32, 63]. Особенностью передачи памяти может выступать не только устная форма, но фиксация ее в печатных источниках, отражающих в событиях и образах реалий прошлого.

В условиях гуманизации общественных процессов степень актуальности проблемы исторической памяти в журналистике существенно возросла. Центральные периодические издания («Отечественные записки», «Новый мир», «Огонек») затрагивают этот аспект и с точки зрения исторической памяти этносов, входящих в состав Российской Федерации.

Однако, несмотря на такую, безусловно, положительную тенденцию информирования массовой аудитории об основах жизни народов, их прошлом, их национальных духовных ценностях, влиянии исторических фактов на развитие этносов, наиболее ценный материал историко-культурного содержания читатель получает непосредственно из национальных средств массовой информации. Так, журнал «Нана», репрезентируя проблему исторической памяти этноса, не только закрепляет ее, но и передает этнокультурный колорит времени, тем самым представляя читателю «портрет» нации.

В публикациях журнала «Нана» историческая память проявляет себя как:

историографическая категория, фиксирующая факты, события, персоналии прошлого (войны времени существования Российской империи, депортация чеченского этноса в 1944 году, русско-чеченская война 1990-х годов, биографии государственных лиц и рядовых людей, внесших вклад в развитие республики);

психологическая единица, отражающая в журналистском тексте чувства и эмоции. В публикациях журнала проявляется высокая степень авторского восприятия событий: затрагивая сложные вопросы прошлого, острые исторические темы, авторы статей и очерков выражают свои ощущения, связанные с конкретными событиями;

способ выражения самоидентификации, который связан с психологическим аспектом проблемы. Освещая те или иные процессы и явления, автор материала или герой интервью мыслят себя, прежде всего, представителями своего этноса, своей культуры и религии;

система культурных ценностей (традиции, обычаи, ритуалы, религиозная этика), передающаяся из поколения в поколение.

Несмотря на то, что понятие «система культурных ценностей» вынесена нами в отдельное проявление исторической памяти этноса, это тот компонент жизни этноса, который находит отражение и в историческом, и психологическом контексте, во многом обуславливая внутри- и межэтнические процессы, мотивацию действий, этику поведения. Если рассматривать культуру в рамках исторической памяти чеченского этноса, то она проявляет себя на уровне инстинкта: соблюдение законов чеченского общества, высокая степень религиозной культуры диктует народу определенные нормы поведения. Говоря об особенностях набора для каждого этноса отношений или установок, Ю.П. Платонов, основываясь на концепции В.А. Ядова, приводит их уровневую иерархию. Для нас представляют интерес:

элементарные фиксированные установки (первый уровень). Ученый обращает внимание на то, что «эти установки, как закрепленная предшествующим опытом готовность к действию, лишены модальности (переживания «за» и «против») и не осознаваемы (отсутствуют когнитивные компоненты)» [28, 119];

социально фиксированные установки (второй уровень), содержащие эмоциональный (оценочный), когнитивный (рассудочный) и собственно поведенческий компоненты.

Принцип фиксации, который обозначен Ю.П. Платоновым, свидетельствует о закреплении установок в памяти. Следовательно, те уровни, которые выделены этнопсихологом, входят в структуру исторической памяти, являющейся одним из пластов многомерной коллективной памяти этноса. В этой взаимосвязи проявляет себя и этнокультурный компонент. Подтверждением тому служит научный подход к данной проблеме Л.Г. Почебут, адаптировавшей системный подход В.А. Ядова к объяснению феномена межэтнических отношений. Так, потребности первого уровня в сочетании с условиями окружающей среды, как отмечает Л.Г. Почебут, создают элементарную этносоциальную установку членов этнической общности в отношении друг друга, что в оппозиции «мы – они» формирует отношение «мы». Таким образом складывается система отношений внутри этноса. Потребности второго уровня, по мнению исследователя, обуславливают возникновение более сложной этносоциальной установки и формирование отношения в целом «мы – они» [28, 121]. Представленные уровни соответствуют ступеням социализации, которая, по справедливому утверждению А.Г. Здравомыслова, «облечена в национально-этническую форму» и «состоит в освоении значимых символов данной культуры» [11, 115]. Важность национального чувства, следование национальной культуре определяются непреднамеренностью у каждого человека в процессе его социализации. А.Г. Здравомыслов пишет о том, что «национальное чувство и возникающее на его основе национальное самосознание оказывается качеством достаточно исключительным: оно фиксирует принадлежность человека к именно этой нации, а не к какой-либо другой» [11, 115], соответственно, в проявлении исторической памяти этноса присутствуют характерные национальные оттенки. Они обнаруживают себя и на страницах журнала «Нана».

Одним из наиболее значимых национальных факторов, обуславливающих жизнь чеченского общества, является «нохчалла» – своеобразный кодекс, регулирующий как поведение отдельного человека, так и отношения между людьми внутри социума. Масштабность этого понятия акцентируется в материале Н. Эльсункаева и Э. Хасмагомадова «О ценностях сиюминутных и вечных», опубликованном в журнале «Нана» и имеющем форму беседы: «Отличие “нохчалла” в том, что чеченцы не только строили свою жизнь на его категориях, но и шли с ним и к другим народам, шли с ним к миру. “Нохчалла” – это то, в чем чеченцы всегда хотели быть одинаковыми со всем миром» [34, 24]. Участники беседы не только подчеркивают значение понятия «нохчалла» в структуре национальных моральных категорий («чеченское национальное самосознание строится не только на чувстве родной земли и родного языка», оно не отделимо от понятия «нохчалла», которое, в свою очередь, «целиком есть понятие глубоко нравственное, этическое» [34, 24]), но и рассматривают его в историческом контексте, выявляя суть этого феномена. В ходе диалога Н. Эльсункаев и Э. Хасмагомадов приводят факты, на основе которых делают вывод о том, что этические нормы, оставляющие понятие «нохчалла», были сформулированы в глубокой древности, в так называемую языческую эпоху. Однако, несмотря на это, в них отсутствует проявление языческого начала, но очевидны элементы единобожия: «…идеи, заложенные в Божественных заповедях, буквально пронизывают “нохчалла”. И это нельзя объяснить тем, что категории “нохчалла” были переработаны с принятием Ислама» [34, 25]. Подробно рассматривая свод правил «нохчалла», авторы публикации обращаются к основам единобожия, тем самым стирая границы между национальной идеологией чеченского народа и предписаниями ислама. Отметим, что «нохчалла» не относится к религиозным категориям. Тем не менее, авторы акцентируют то, что этот свод этических законов, составляющий основу национальной самоидентификации, обеспечивающий духовно-нравственную связь поколений и времен с самых глубин тысячелетий, по идеологической близости предписаний предшествовал исламу, возможно, стимулировал его принятие на территории Северного Кавказа. Аргументацией этому может служить и то, что национальное и религиозное миропонимание для чеченцев неотделимо. В публикации этот тезис находит свое подтверждение: «Наши традиции (здесь и далее курсив мой – Е. Р.) постоянно подчеркивают, что чистота веры поддерживается в народе праведниками-устазами. То есть, в традиционных чеченских представлениях почитание устазов есть гарантия сохранения самой веры (иман)» [34, 27]. Опираясь на документальные источники, в частности, рассматривая «Апокриф от Исава» на предмет его происхождения, Н. Эльсункаев выражает убеждение в том, что «только чеченец (приводится этноним, а не указание на вероисповедание – Е. Р.) мог завершить послание словами: “Я храню в памяти все, как хранили в памяти наше прошлое наши отцы. Я сохранил память о родных моих и о друзьях моих, которых люблю. Я сохранил память о горах, где родился, и о вкусе воды родников, и красоте горных рек, которые я люблю и которые больше не увижу”» [34, 27]. О состоятельности высказанного Н. Эльсункаевым мнения свидетельствует следующее:

высокая степень национальной самоидентификации чеченского этноса. В этой связи следует обратиться к классификации этнической идентичности, которую приводит И.Л. Набок в своей книге «Педагогика межнационального общения». Объективно оценивая связь чеченцев со своей нацией, мы соотносим его с «нормальной», или «позитивной», по И.Л. Набоку, идентичностью, «связанной с формированием положительного образа своего народа, положительного отношения к своему этническому происхождению» [21, 118].

тейповый образ жизни и семейный уклад, предполагающий совместное проживание нескольких поколений. Изучение этого аспекта включено в статью Г. Булатова «Отношение к старшим и долгожительство на Кавказе». Автор пишет: «У различных народов Кавказа исследователями зафиксировано существование больших семей, в которых под одной крышей жили и вели совместное хозяйство три-четыре поколения кровных родственников – родители и взрослые дети со своими семьями, внуки. Руководство такой семейной общиной осуществлял самый старший мужчина. Он распределял обязанности между младшими братьями и сыновьями, следил за их надлежащим исполнением, распоряжался всеми доходами. В случае его смерти место руководителя семейной общины должен был занять следующий по старшинству мужчина» [6]. Таким образом, в тесной взаимосвязи находятся такие категории, как традиция и национальное самосознание, акцентирующие определенные ценностные моменты внутри этноса. Они, в свою очередь, входят в понятие культуры, которое неразрывно связано с исторической памятью народа, поскольку «историческое бытие национального самосознания опирается на ряд культурных предпосылок» [11, 158].

Для чеченского народа эти культурные предпосылки диктуются нравственно-этическими нормами, также входящими в свод правил «нохчалла», о котором говорилось выше. Этот аспект часто акцентируется в публикациях журнала «Нана». Так, под несколько иным ракурсом он рассматривается в интервью с Л.А. Магомадовым, видным административным деятелем в Чеченской Республике. Смысловым центром интервью является система семейных ценностей в чеченском обществе. Отвечая на вопрос журналиста о семье, респондент вспоминает: «Родители никогда не прощали нам проявления неуважения друг к другу, родственникам, старшим, если мы смалодушничали, сказали в свое оправдание неправду» [30, 25]. Такая основа воспитания детей характерна для чеченских семей, живущих по законам ислама и принципам «нохчалла». Л.А. Магомадов продолжает: «Как глубоко религиозные люди, они сами (родители – Е. Р.) вели нравственно-показательный образ жизни и прививали его членам нашей семьи, учили нравственным и религиозным канонам. Своим поведением и всей своей жизнью подавали нам пример» [30, 25]. В ответах респондента отражаются и другие отличительные черты национального семейного уклада чеченцев. Прежде всего, это крепкая связь между поколениями, почитание старших. Слова Л.А. Магомадова в рассматриваемом интервью иллюстрируют единые для чеченского народа внутрисемейные отношения. Он говорит: «Я живу в родительском доме вместе с матерью… Меня окружают мои близкие: братья, сестры, мои дети, родные. Мы всегда вместе – и в горе, и в радости. Братья женаты, сестры замужем, но, тем не менее, наш дом всегда полон, так как и братья, и сестры хотя бы раз в день отмечаются у моей матери. Без ее одобрения или совета не совершается ни большое, ни малое» [30, 27]. Говоря это, интервьюер акцентирует то, что сила чеченского общества в традиционной семье. Л.А. Магомадов резюмирует свои слова важным высказыванием в понимании духовных ценностей чеченского народа, степени проявления их национального самосознания, свойстве передачи опыта из поколения в поколение, входящем в понятие исторической памяти этноса: «Где бы мы ни были, мы всегда сохраняем наш традиционный “бух”, то есть основу, базис, сохраняем “корни”, сохраняем язык своей матери, сохраняем свой чеченский дух, в хорошем его понимании» [30, 27].

Наряду с репрезентацией нравственно-этических проявлений национальной культуры в интервью отражается и регистрация событий прошлого, относящаяся к историографической составляющей исторической памяти. Л.А. Магомадов говорит о тяжелых годах депортации 1944 года, во время которой погибло старшее поколение его рода, «не выдержав психологического надлома и физических страданий» [30, 24]. Он вспоминает о том, что его родственников выслали в «северный, суровый Казахстан за двести километров от железной дороги, где им пришлось вести борьбу за выживание, так как работы, кроме как в колхозе, не было, а надо было кормить родных и близких и устраивать их быт» [30, 24]. Событийно-исторический аспект, затрагиваемый в интервью, безусловно, касается и времени военных кампаний 1990-х годов. В этом контексте акцентируется проблема роли личности в истории, которая так же относится к категории исторической памяти. Респондент замечает: «Роль А.-Х. Кадырова для нашего народа неоценима, безмерна, эпохальна. Благодаря ему, из народа-изгоя наш народ сегодня – как никогда в истории – стал народом, которого уважают, ценят и которому уготовано светлое будущее…» [30, 26].

Примечательно, что в ответах Л.А. Магомадова заключена не только его личная боль о тяжелых годах депортации и войнах конца XX века, но и боль всего народа. Об этом свидетельствует ряд других публикаций журнала «Нана». В статье Л. Мусаевой «Время цвета хаки» сконцентрированы воспоминания в начале русско-чеченской войны, отражена скорбь, охватившая весь чеченский народ. «Наша трагедия и наши чувства, – пишет автор статьи, – слепились между собой, их невозможно разорвать, разнять…» [20, 35]. Эмоциональный фон публикации сопровождается и событийным пластом, фиксирующим обстановку в Грозном в 1992 году. Л. Мусаева вспоминает, что «два дня никто не мог выйти из дому: бомбили, стреляли, стреляли в людей, которые хотели жить. Это была “увертюра” к жестокой войне, к той войне, которая из-за своей циничности и подлости не принимается нашим сознанием» [20, 35]. Автор рассказывает о том дне, когда студенты начали собираться в аудиториях университета: «Мы не знали, что делать и что говорить друг другу. Мы молча обнимались и тихо плакали» [20, 35]. Журналист, выражая страх людей перед неизвестностью, описывает условия проживания населения во время эвакуации: «Не было ни электричества, ни газа… у всех заканчивались продукты питания, припасы, необходимые для поддержания гигиены. На улице шла война, врываясь в каждый дом, семью…» [20, 35].

Необходимо отметить, что Л. Мусаева не только регистрирует события 1990-х годов, но и обращается к XIX веку, стремясь не только очистить свой народ от сложившихся стереотипов («Обзывая чеченцев террористами, Грозный также оскорбляли, называя его логовом бандитов» [20, 34]), но и подчеркнуть культурно-исторические ценности республики. Так, приводя факты о существовании крепости Грозной, автор статьи пытается воссоздать образ чеченцев: «Здесь рожаются люди, воспитывающие в себе Божественные способности, не позволяющие им унижаться суетными вопросами. Также они искренне верят в Бога и свою красивую веру никогда не доводят до фанатизма. Тем самым в их душах постепенно складывается мудрость – Божественная и земная. Эта мудрость позволяет им достойно проходить через все военные и природные катаклизмы, сохраняя при этом человечность и жизнерадостность» [20, 34]. Таким образом, эмоционально-событийное содержание статьи Л. Мусаевой получает этнокультурное наполнение, указывающее также на специфику проявления веры, ее нравственную сущность.

В репортаже Л. Ахмадовой «Чтобы помнили…» приводятся выступления студентов, подготовивших доклады об участниках Великой Отечественной войны – выходцах из Чечни. И слова начинающих исследователей, и идея публикации Л. Ахмадовой имеют целью «устранить из сознания людей необоснованное, устоявшееся предубеждение к чеченскому народу, недоверие к нему» [2, 31]. Автор подчеркивает то, что «исследование истории чеченского и ингушского народов в годы Великой Отечественной войны на основе подлинных, а не вымышленных фактов и событий, необходимо для восстановления их чести и достоинства, снятия с них позорного ярлыка “пособников фашистских оккупантов”» [2, 31], что, собственно, послужило причиной депортации чечено-ингушского народа.

В условиях установления межнационального и межкультурного диалогов важно учитывать идейные и идеологические позиции разных сторон, отношение их друг к другу. Эта мысль акцентируется в одном из приводимых выступлений – Муса Ибрагимов сосредотачивает внимание на том, что «в результате двух чеченских кампаний у студентов, да и у чеченского народа в целом, сформировалось некоторое негативное отношение к представителям других народов» [2, 31]. Обращаясь к аудитории, он произносит: «Сегодня вы приводили примеры единства, когда в боях чеченцы прикрывали своей грудью командиров – представителей других национальностей. Фронтовое братство объединяло их даже после окончания войны» [2, 31]. Ибрагимов призывает: «Важно, чтобы мы сегодня не испытывали чувства неприязни или обиды к представителям других народов. Ведь мы живем в многонациональном и многоконфессиональном государстве» [2, 31].

Особенностью проявления исторической памяти в средствах массовой информации и, в частности, в периодической печати является возможность показать прошлое народа в единичном, то есть на примере определенного человека, одной чьей-то судьбы, как это демонстрирует повесть Лулы Куни «Абрисы». В этом произведении обращает на себя внимание следующее: этнокультурный фон повести создается не конкретными национальными деталями, а внешними обстоятельствами, которыми обусловлена культура этноса. В повести привычный порядок вещей нарушает война – чеченский народ пытается отстоять свою правду, дающую «устойчивость в этом поставленном с ног на голову мире»*, «да, бывает так, что на последнем, ощущаемом кожей сердца, завитке – нечто входит в душу, укрепляя тебя в мысли, что ты не завершил что-то важное, и тебе приходится – с порога – возвращаться в мир – уже в новом состоянии»**, «всюду – война, разруха, в городе почти нет целых зданий, все замерло…»***. Показывая мироощущение, боль, страдание, привыкание к военным условиям существования главной героини и других персонажей, выведенных автором, эта повесть и отражает историческую память чеченского народа, навсегда запечатлевшую «пустынные улицы, перепаханные гусеницами танков», «остовы многоэтажек», город, ощерившийся «мертвыми развалинами»****.

Важной символической деталью выступает абрикосовое дерево, покалеченное военными обстрелами. Героиня спасает его от гибели. Это образ возрождения: людей, республики.

Примечательно, что дерево спасает женщина. В этой связи обращает на себя еще одна деталь. Л. Куни пишет: «Почему-то, с началом войны, было решено – скорее всего, теми же женщинами, – что по дорогам войны безопаснее хаживать именно им. По придуманному ими же негласному закону войны – “Женщин не трогать!”»*****. Но в конце повести женщину, главную героиню, убивают.

Повесть Л. Куни «Абрисы» – определенный ракурс отражения в периодической печати исторической памяти чеченского народа: написанная от первого лица, она обладает большей достоверностью, нежели другие повествовательные жанры, сохраняет более доверительный, интимный тон повествования в отличие от публицистических и журналистских материалов.

Таким образом, этнокультурный контекст изучения особенностей отражения исторической памяти в журнале «Нана» позволяет масштабировать значение этого понятия:

1. Историческая память представляет собой не только регистрацию исторических фактов и событий в Чеченской Республике;

2. Исследование феномена исторической памяти в периодическом издании выявляет психологическое состояние этноса (или конкретного человека), его мировосприятие, проявление самоидентификации и отношения к другим народам;

3. Тесная связь исторической памяти с культурой способствует формированию образа нации посредством репрезентации микро- и макро-этнокультурных компонентов (бытовые, межличностные отношения, семейный уклад, религиозная этика, система национальных культурных ценностей);

4. Интеграция национальных периодических изданий, в частности журнала «Нана», с инокультурным информационным пространством может способствовать формированию или укреплению национального самосознания, поскольку оно существует «не только в тех представлениях о своей или иных национальных группах, которые пронизывают повседневную жизнь, но и в той его форме, которая наполняется представлениями и знаниями об истории данного народа» [11, 158].

 

 

3. ПРОЯВЛЕНИЕ СОЦИО-ЭТНОКУЛЬТУРНОЙ САМОИДЕНТИФИКАЦИИ В ЖУРНАЛЕ

 

А.Г. Здравомыслов, к авторитетному мнению которого мы неоднократно обращаемся в пособии, справедливо замечает, что важнейшим из вопросов национальной политики является «не вопрос о том, что такое нация “на самом деле”, а о том, как создается образ нации в сознании людей» [11, 113]. Основные сведения об этнических общностях современный человек получает, прежде всего, из средств массовой информации. Система журналистики, природным свойством которой является информационно-коммуникативная функция, оказывает на реципиента, воспринимающего информацию, определенное воздействие, которое нередко формирует в его сознании «портрет» нации. Зачастую этот «портрет» не является полноценным в силу следующих основных факторов:

контекста представления сведений об этносе (конфликты, войны, политическая ситуация); в этом случае формируется образ врага, что само по себе несет негативно окрашенную смысловую нагрузку и вызывает неприятие к другому народу;

уже имеющейся у массовой аудитории информации, которая сформировала в сознании человека (социума) определенные представления, отношение к той или иной этнической общности (характерным примером может служить освещение СМИ событий Чеченской войны и изображаемый образ чеченского народа, стереотипы в отношении которого сильно проявляются и настоящее время);

идеологической позиции журналиста, затрагивающего в своих публикациях национальный вопрос (автор материалов не всегда обладает чувством толерантности, что ведет к необъективности в подаче информации и чревато разжиганием межнациональной розни);

отсутствием у журналиста достаточных знаний о культурных, религиозных ценностях того народа, который становится объектом его журналистских материалов.

Получение информации об этнокультуре возможно и через национальную периодическую печать. Журналисты, представители конкретного этноса, предлагают читателю информацию о национальных культурных ценностях, нормах поведения своего народа, получаемых ими из основного источника – того общества, в котором они воспитывались и живут. Поэтому значение национальной прессы в инокультурном информационном пространстве нельзя недооценивать. Функционируя в полиэтническом государстве, национальная периодика выполняет роль не только средства коммуникации, но и способствует, говоря словами Е.В. Ахмадулина, «приспособлению членов аудитории к социализации – усвоению социально-культурного опыта, навыков, знаний, норм ценностей, традиций, накапливаемых и передаваемых от поколения к поколению – в данном конкретном обществе, в системе его общественных отношений» [3, 217]. Утверждение исследователя относится к функции социальной адаптации, которую выполняет журналистика. Однако ее может реализовывать национальная периодическая печать как один из сегментов информационной среды Российской Федерации.

Рассмотрение феномена социальной и этнокультурной самоидентификации национальной группы в сфере массовых коммуникаций не случайно, определяется не только неизбежностью отождествления конкретного представителя со своим народом. Посредством отражения в журналистике стереотипов поведения, образа жизни и деятельности этнической общности, её идентификации и самоидентификации массовая аудитория социально и психологически адаптируется к менталитету, культуре, традициям других народов.

В российской периодической печати самоидентифицировать себя представителю той или иной национальной группы порою затруднительно. Этот процесс осложняется в первую очередь фактором целевой аудитории, которая «потребляет» ожидаемый ею информационный продукт. Поэтому ввести национальный компонент в общественно-политические периодические издания весьма проблематично. Так, в журнале «Огонек» был опубликован материал, посвященный религиозному празднику мусульман Ураза-байрам. Примечательно, что информацию о ритуальных традициях, особенностях празднования читатель получал не от представителя национальной группы, исповедующей ислам, а от русского журналиста, который попытался имитировать в своем образе принадлежность к другим нациям. Автор статьи как участник праздничной молитвы в мечети пишет: «Сегодня ночью я был и башкиром, и татарином, почему немножко не побыть таджиком?» [18, 31].

Не являясь приверженцем ислама, журналист приводит в своем материале реплики, имеющие интолерантный характер («Как же одеться, чтобы сойти за своего в праздничной толпе верующих? Хотя для нас они все – гастарбайтеры» [18, 30]), а также рисует отрицательный образ мусульманина: «Надолго Искандера не хватило. Вскоре после начала молитвы он вздыхает: “Ну не могу сидеть так, не могу” и торопливо набирает эсэмэс с поздравлениями. Сосед с другой стороны начал мусолить сигарету» [18, 31]. Указанные действия запрещены исламом: разговоры во время молитвы не позволительны, а курение (в статье – сигарета как атрибут) – это грех. Приведенные авторские высказывания и примеры не позволяют ощутить читателю тот большой духовный смысл, который вкладывает правоверный мусульманин в ритуал намаза. Более того, массовая аудитория может искаженно воспринять особенности праздничной молитвы, знаменующей окончание священного месяца Рамадан.

В силу своей специфики национальная периодическая печать в аспекте отражения ценностей своего народа располагает большими ресурсами для этнокультурного самовыражения. Процесс информирования об этносе через отождествление личности изображаемого в статье образа c национальной группой (мироощущение личности, ее социальное поведение реализует себя через культуроформирующие черты жизни того или иного общества, (социальной ячейки, этнической общности) ведет к более полному восприятию национальной сущности народа, пониманию тех основ, которые обусловливают функционирование общества.

Рассматриваемый в настоящем пособии журнал «Нана» осуществляет указанные функции периодической печати национального региона. Так, в статье Р. Закриева «Они заслуживают того, чтобы их оградили от грязных чернил продажных ничтожеств», опубликованной летом 2011 года, главная идея выражена через национальную философию чеченцев. Автор, анализируя поэму А. С. Пушкина «Тазит», проводит параллель между литературным персонажем и образом чеченца. Это сопоставление демонстрирует отличительные черты культуры народа, нормы поведения, духовные ценности чеченского общества. В публикации проявляют себя элементы этнокультурной самоидентификации, что ведет к созданию «портрета» нации. Предпосылкой реализации авторской идеи служит подводка к статье – выдержка из газеты «Республика» за 1989 год. Смысловым центром фрагмента является следующая фраза: «Автор хотел бы остановиться… на том, какую оценку чеченцам давали и дают “гости” с севера» [10, 76], то есть каким было восприятие чеченцев другими народами.

Отношения между Россией и Кавказом исторически осложнялись различием геополитических интересов, приводящим часто к войнам. Этот фактор укоренял в сознании русских людей образ неприятеля в лице чеченского народа, заставлял смешивать понятия «политического» и «человеческого» часто при доминировании первого. Хотя «во все времена и во время войны, и в мирное время были категории общечеловеческие, такие как мужество, честь, благородство, любовь к свободе. Эти качества уважались как у друзей, так и у врагов» [10, 76]. Р. Закриев в своей статье пытается посредством обращения к культуре чеченского народа развеять стереотипы, нередко проявляющиеся в российском обществе по отношению к его соотечественникам.

Не останавливаясь на элементах литературоведческого анализа поэмы «Тазит», обратимся к суждениям Р. Закриева, характеризующего чеченцев. Объективность своей точки зрения журналист аргументирует художественным и реальным видением А. С. Пушкина чеченского народа: поэт своей поэмой «воздал хвалу, выше которой не было, нет и не будет во все времена и среди всех народов, он провозгласил чеченцев безупречно благородными людьми, и поразительно то, как он смог настолько глубоко постичь мораль, психологию народа» [10, 77].

Статья Р. Закриева опирается на мораль и психологию чеченцев. В контексте анализа образа главного героя поэмы «Тазит» автор дает представителям этого северокавказского народа характеристики, которые условно можно разделить на две категории:

семейные отношения: «чеченское воспитание не позволяет поучать отца…» [10, 78];

особенности национального характера: «У чеченцев говорят: “Смелой и собака бывает, главное – благородство”»; «чеченская мораль категорически запрещает убивать того, кто не имеет возможности сопротивляться»; чеченцы – это народ, который «благородство, честь, свободу ставил превыше всего» [10,78]; внимания заслуживает следующая фраза, служащая своеобразным ответом на реплику отца Тазита в пушкинских строках («Ты не чеченец – ты старуха…»): «Именно потому, что Тазит был чеченцем, он не мог убить своего беспомощного кровника, и сегодня Тазита, которого не понял родной отец, поймет любой чеченец. Не верите? Спросите» [10, 78]. Приведенная цитата – пример отождествления одного с позицией народа в целом.

Говоря об образе, созданном в XIX веке, образе, воплотившем лучшие качества своего народа, важно подчеркнуть, что морально-нравственные ценности того времени незыблемы и сильны в чеченском обществе и сейчас. Об этом свидетельствует авторское «Не верите? Спросите».

Таким образом, в рассматриваемой статье процесс самоидентификации реализуется посредством отождествления литературного образа, как представителя этноса, с чеченским народом. Характеристики, которыми оперирует автор статьи, отражают духовную составляющую жизни чеченского общества, являются элементами «портрета» этноса. На первый взгляд, в публикации показан один ракурс рассмотрения нравственной культуры чеченцев. Однако это не так. В приводимых автором цитатах из поэмы А. С. Пушкина присутствует антипод Тазита – его отец. Благодаря противопоставлению жизненных позиций героев, Р. Закриеву удается представить те национальные черты народа, которые отражают сущность менталитета чеченцев.

Проблема идентификации (самоидентификации) как один из аспектов этнокультурного отождествления личности тесно связана с вопросами, рассматриваемыми в социологической науке. Так, А. И. Ковалева предлагает концепцию социализационной нормы, которая характеризуется воспроизведением индивидом или обществом социальных связей, общественных отношений и культурных ценностей. Исследователь конкретизирует свое положение, выделяя типы социализационной нормы. Нас будет интересовать идеальный тип, наиболее приближенный к социо-этнокультурной самоидентификации. Этот тип социализационной нормы определяется общественными идеалами и строящимися на их основе ориентирами личностного развития [12, 4].

Если говорить о функционировании указанного принципа в журнале «Нана», то, прежде всего, он реализуется в тех публикациях, где доминирующим объектом изображения выступает конкретная личность. В статье, посвященной погибшему во время военных событий в Чечне журналисту Рамзану Хаджиеву, находят отражение национальные принципы поведения, диктуемые чеченским обществом и считающиеся в республике эталонной моделью действий. Автор статьи «Слово о Рамзане…» М. Нашхоев, говоря о герое материала, акцентирует внимание читателя на том, что Рамзан Хаджиев «всегда помнил заветы своих предков» [24, 44], что является важнейшим фактором воспитания чеченца и неотъемлемой частью его жизни («Всегда держи в своем сердце сказанное и сделанное твоим отцом. Береги честь семерых отцов своих (чеченец должен знать семь колен своего родословного древа, чеченка – восемь. – Е. Р.) – это твое нравственное богатство, а значит и твоего народа» [24, 44]). Рамзан чтил понятия г1иллакх и доьналла, являющиеся своеобразным кодексом чести вайнахов: «Остерегайся пустословия. В стране нашей никогда не забывают ни проявивших малодушие, ни проявивших мужество. Народ видит и знает, кто, что и как делает. Остерегайся того времени, когда кто-либо из твоих сверстников заставит тебя покраснеть за содеянное кем-либо из твоих родственников… И тобой. Совестливость должна быть мерилом всех земных дел» [24, 44].

В приведенном фрагменте статьи представлено ценностное сознание членов чеченского общества, выражаемое здесь через образ конкретного человека. В цитате проявляют себя центральные у чеченцев компоненты общественного мнения, выступающие в данном случае важнейшим регулятором поведения людей. Таким образом, посредством журналистского текста реализуется способ объединения индивида с другими людьми на основе установившейся нравственной связи. В журнале отражено включение во внутренний мир героя статьи образцов, норм, ценностей своего народа. В этом контексте идентификация рассматривается уже «не в субъективном личностном плане, а как процесс взаимодействия общества и человека, где он принимает на себя социальные роли при вхождении в группу, осознает свою групповую принадлежность и формирует свои социальные установки» [22, 4].

Национальные средства массовой информации (в частности, периодическая печать), проявляя социальную и этнокультурную самоидентификацию, тем самым воспроизводят духовные ценности народа. Этот процесс в условиях глобализации и трансформации российского общества является весьма актуальным. Речь идет не только о сохранении собственной культуры конкретного народа, проживающего в Российской Федерации, хотя эта цель национальной периодики первостепенна, но и о распространении информации о традициях, идеалах, этике поведения этноса, его менталитете на территории всего государства. Это обстоятельство говорит о реализации национальной журналистикой нескольких функций (наряду с основной – информационно-коммуникативной):

культуроформирующая функция, реализуемая как в пределах этнической общности, так и в инокультурном информационном пространстве. Говоря о данной функции журналистики в контексте национальной самоидентификации и межнациональных отношений как о значимом государственном масштабе процессе, мы подразумеваем, что она направлена на распространение высоких культурных ценностей, свойственных определенному народу, на воспитание этнической общности в рамках национальной этики. Эта функция дает логическую основу для существования интегрирующей функции;

интегрирующая функция направлена на «сохранение целостности общества и государства в рамках единого информационного пространства; она нацелена на достижение в обществе духовного единства и согласия» [3, 220]. Тиражирование национальной периодики на всей территории этнически разнообразного и многоконфессионального государства, привитие культуры чтения национальной периодической печати будут способствовать – посредством проявления в национальных изданиях социо-этнокультурной идентификации – формированию в сознании массового читателя полноценного образа этноса, приблизит его к пониманию культурной основы жизни этнической общности. Информация о национальных праздниках, сопутствующих им традициях, запретах и сводах законов жизни поможет адаптироваться русским людям к многочисленным диаспорам, возможно, позволит найти соответствия в культурном развитии обществ и элементах религиозного верования («Священные книги, посланные Всевышним: Тора, Евангелие, Библия. Все они говорят об одном и том же, но их содержание часто искажалось людьми…» [4, 4]). Это, в свою очередь, усилит тенденцию к гуманизации российского общества, укрепит межнациональные связи, что будет препятствовать возникновению национализма, межнациональных и межконфессиональных конфликтов.

 

 

4. ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ЖАНРЫ В КОНТЕКСТЕ ОТРАЖЕНИЯ НАЦИОНАЛЬНЫХ КУЛЬТУРНЫХ ЦЕННОСТЕЙ

 

Национальная ориентация журнала «Нана» определяет особенности его содержательно-структурной системы. Проблемно-тематическое наполнение издания акцентирует историко-культурное развитие чеченского этноса, реализует национальную идею. Жанровое содержание соответствует идейной направленности журнала: журналистские и художественные жанры в совокупности представляют собой систему отражения национальных культурных ценностей, что имеет особо важное значение для массовой аудитории инокультурного информационного пространства.

Рассматривая художественные жанры журнала «Нана», мы ориентируемся на возможности литературы, включающие в себя и «познавательно-коммуникативный» потенциал, поскольку «литературные произведения способны активно воздействовать на читателей» [31, 114], формируя в сознании читателя максимально объективный образ нации. Способность влияния на реципиента посредством художественных форм обеспечивается, прежде всего, тем, что автор воспринимается не только как творческая индивидуальность, но, прежде всего, как представитель определенной части социума, что «неизменно накладывает свою печать на его взгляды, психологию, поведение и, конечно же, на его художественную деятельность» [31, 73]. В этом контексте глубоко значимыми являются наследуемые автором традиции и его причастность к жизни нации [31, 73].

Доминирование национальной идеи в журнале, выраженной в изображении исторически важных для этноса периодов, проблеме исторического памяти и национального самосознания определяет жанровый диапазон художественных форм, их соотнесенность в изображении реальной действительности. Примечательно, что художественные жанры: очерки, повести, рассказы, зарисовки, воспоминания, стихотворения – при наличии определенной доли авторского вымысла, усиливающего эмоциональность сообщения, – отображают не только индивидуальное авторское мировосприятие, а сосредотачивают в себе систему ценностей всего этноса. Наглядным примером тому может служить жанр воспоминаний, в основе которого лежит жизненный фактический материал, представленный читателю через авторскую интерпретацию событий. При этом в воспоминаниях может концентрироваться коллективная память народа. Это свойство жанра проявляет себя в аспекте репрезентации национальной культуры этноса. Так, в воспоминаниях Р. Орстхо с общим названием «Дети “врагов народа”» смысловой доминантой является изображение жизни чеченцев во время депортации в Казахстан. В произведении обнаруживают себя обобщения и эмоции, свойственные всему этносу в годы лишений и страданий. Автор пишет, акцентируя собственное видение происходящего через общее настроение людей: «Тоска по родине для моего народа – это не просто тоска по оставленному очагу, дорогим для сердца любого чеченца горам, лесам, рекам. Это была, прежде всего, мечта о свободе, торжестве справедливости» [25, 11]. Вспоминая унижения народа, отношение к чеченцам, как к спецпереселенцам, «врагам народа», автор говорит о свободе, отличительном свойстве национального характера, которое проявляется в культуре национального речевого поведения: «Только свободный человек может быть настоящим человеком. Даже приветствие у чеченцев – это не просто приветствие, а пожелание свободы: “Марша вог1ийла!” – “Приходи свободным!”. Прощание – “Марша 1ойла!” – “Оставайся свободным”, “Марша г1ойла!” – “Уходи свободным!”» [25, 13]. Говоря об особенностях своего народа, Р. Орстхо пишет, что «чеченцы раны лечат песней» [25, 16]. Эта метафора находит продолжение в последующем утверждении автора: «Несмотря ни на что, при малейшей возможности, по малейшему поводу в самые трудные годы ссылки чеченцы устраивали синкъерам или ловзар, с песнями, танцами, играми, шутками, поучительными речами тамады (как правило, уважаемого старика)» [25, 16].

В документально-художественном сочинении Р. Орстхо находит отражение и религиозная тематика, составляющая этнокультурный компонент: рассказывая о многочисленных жертвах еще по дороге в Казахстан, автор вспоминает старика, которые «умер через несколько дней, шепча сам по себе отходную молитву “Ясин”» [25, 17]; в этих тяжелых условиях утешало то, что «все разговоры в вагонах обычно заканчивались назмами – религиозными песнопениями. Многие старики когда-то учились в школах при мечетях – хьуьжарах – и знали множество назмов. Стариков почти всегда сменял молодой человек с дечиг-пондуром (национальным музыкальным инструментом – Е. Р.), который хрипловато-простуженным голосом исполнял чеченские илли (героико-эпические песни вайнахов – Е. Р.). Старики часто просили его исполнить илли про Турпала Нохчо, мужественного богатыря, от которого, по преданию, произошли нохчи (то есть чеченцы – Е. Р.)» [25, 18].

В контексте религиозного компонента, включенного в произведения, посвященные депортации чеченского народа, следует обратить внимание на рассказ Султана Яшкураева «Семен», отражающий высокую степень религиозности этноса. Перед принудительным отправлением в Казахстан собравшиеся в помещении школы чеченцы обращаются к Всевышнему с молитвой, с просьбой облегчить их страдания: «В этот круг вступили несколько человек и стали, двигаясь по нему против часовой стрелки, совершать зикр. Салават, превратившийся в зикр, в круговое вращение людей, радеющих перед своим Господом, казался большим бурлящим водоворотом. Этот водоворот увлекал всех, и уже все помещение ходит кругом, в этой тесноте всем хватает места, становится просторно. И даже Семен, человек другой веры, правой – единственной – рукой схватившийся за косяк двери, чтобы ноги его, которые тоже тянулись в этот круг, не унесли его, невольно шевелит губами, и губы его шепчут то же самое, что и остальные. Теперь в помещении царит одно слово, имя Бога, исступленно произносимое всеми: «Аллах... Аллах... Аллах…», которому эти люди вручают свою судьбу, призывают посмотреть на их горе, прийти на помощь»*.

Возвращаясь к жанру воспоминаний, необходимо сказать, что он отличается относительной свободой в воссоздании прошлого: это не только фиксация фактов, но и изображения людей, населяющих память автора. Так, во вставном эпизоде, рассказывающем об одиноком старике Сайд-Али, Р. Орстхо дает его портретную характеристику, показывающую внешние признаки «настоящего», как отмечает автор, мужчины-горца: «… высокий рост, огромные руки, одинаково хорошо знакомые с молотом и топором, плугом и косой, ружьем и кинжалом. Орлиный нос, повисшие седые брови, борода…» [25, 14]. В другом эпизоде, повествующем о многодетной Жовжан, автор уже акцентирует культуру внутрисемейных отношений. Р. Орстхо пишет, что она отличалась своенравным и властным нравом, что «не характерно для вайнахской женщины» [25, 15]. При том, что в доме Жовжан была «и хозяйкой, и хозяином» (хиленький и молчаливый муж Хамид «в доме вовсе и не при делах»), в присутствии посторонних, соблюдая национальный семейный этикет, она изображала покорную вайнахскую женщину, беспрекословно выполняющую приказания супруга. Особенности своенравного характера Жовжан объяснялись тем, что в семье она была единственным ребенком и отец воспитывал ее, не делая скидок на то, что она девочка. Отмечая этот факт, автор прибегает к религиозной составляющей этнокультуры: «Отец ее (то есть Жовжан – Е. Р.) почему-то не женился больше, хотя мог бы – в соответствии с законами шариата – привести в дом еще одну жену (ислам разрешает иметь мужчине трех жен – Е. Р.) дабы не иссяк род… » [25, 15]. Далее проявляются черты национальных чеченских законов, по которым дочь «не является продолжателем рода» [25, 15]. Рассказ о Жовжан – вставной эпизод воспоминаний, который Р. Орстхо вводит в текст, повествуя о собрании в клубе, на которое были согнаны депортированные чеченцы по поводу смерти вождя. В контексте этого сюжетного фрагмента, важного с точки зрения исторической памяти этноса, автор вспоминает свое состояние, противоречащее принуждению людей к выражению скорби. Она пишет: «… ни траурная обстановка, ни подчеркнуто-горестный вид учителей, ни даже страх перед Ольгой Ивановной (первой учительницей – Е. Р.) – ничто не заставило бы меня в этот момент выжать из себя слезу» [25, 16]. «Уже в классе, – продолжает Р. Орстхо, – подойдя ко мне вплотную, она (Ольга Ивановна – Е. Р.) прошипела:

– Почему ты не плачешь?!

Обычно всегда тихая и почти робкая, я подняла на учительницу сухие глаза и громко сказала:

– Не буду!

В следующую минуту звонкая пощечина обожгла мне левую щеку» [25, 16]. Этот эпизод характерен в аспекте выражения национального самосознания, гордости, проявления стойкости убеждений, свойственном чеченскому народу, который боролся за свои права, пытаясь вернуть свободу и возможность вернуться на родину. Уже будучи взрослой, Р. Орстхо узнала, что во время выселения интеллигенция, «бывшие партийные работники, ученые, писатели и артисты много писали Сталину, добиваясь реабилитации чеченцев и ингушей, доказывая невиновность вайнахов в приписываемых им злодеяниях, подводя под это доказательную и законодательную базу» [25, 16].

Ко множеству этнокультурных деталей обращается Роза Орстхо в мемуарах «Дети униженного детства», где так же, как и в предыдущем материале, сконцентрированы воспоминания о годах депортации чеченского народа. Документальность в отображении исторических фактов сочетается с художественной свободой в структуре произведения, что позволяет автору делать отступления, прибегать к приему «воспоминание в воспоминании». Эти приемы позволяют Р. Орстхо применять элементы национальной культуры, наполненные большим идейным содержанием. Так, по контрасту с условиями, в которых люди находились во время двадцатидневной перевозки из Чечни в Казахстан, рисуется образ дома бабушки и дедушки Р. Орстхо. Описывая его, автор обращает внимание на каждый предмет интерьера, на каждую вещь, которая запечатлелась в ее памяти. Мемуаристка вспоминает: «В углу на кухне медный таз и высокий, отливающий серебром, кувшин для омовения, с изогнутым, как лебединая шея, длинным носиком, “г1умаг1” называется. А у бабушки в сенях еще “к1удал” стоял, напоминающий “г1умаг1”, но гораздо больше, пузатее и без изогнутого носика. С ним бабушка на речку Г1ой за водой ходила» [26, 19]. В цитате фиксируются не только элементы быта, но и отражается их национальное предназначение: «кувшин для омовения», с другим кувшином «бабушка за водой ходила» (с древности вайнахские женщины приносили воду с речки или родника).

В контексте воспоминаний о голодном детстве в степях Казахстана, автор описывает приготовление национального блюда жижиг-галнаш: «Аромат кукурузных галушек и свежей баранины наполняет комнату. Бабушка вынимает их из котла в огромное деревянное блюдо – “текх”. Раздвинув деревянной ложкой галушки, в середину блюда бабушка втискивает деревянную миску, в которой дышит чесночным духом “берам” – соус» [26, 19]. Национальную насыщенность этим фрагментам придает включение автором наименований на родном чеченском языке.

В воспоминаниях Р. Орстхо присутствует и проявление национального характера чеченского народа. Автор вспоминает, как ей, голодной девочке, не достались крошки хлеба, собранные продавщицей Жамилей: «… впервые в жизни стояла я в позе попрошайки с протянутой рукой. Я готова была провалиться сквозь землю, но рука почему-то предательски не опускалась…» [26, 20]. Далее автор пишет: «Жамиля вытащила из-под прилавка сумку, от своего пайка отломила кусочек горбушки и вложила в мою ладошку. Я разрыдалась – так сильно защемило сердце от доброты казашки Жамили и от позора, который пал не только на меня, но и на моих родителей (так они нас учили)» [26, 20]. Автор знала: «даже в самые тяжелые времена чеченцы не просили милостыню» [26, 20].

В воспоминаниях Р. Орстхо находят отражение как национальные поверья («У нас в народе говорят: если, узнав о рождении сына или дочери, отец улыбнется, у ребенка обязательно на щеке будет ямочка, а иногда и две, на обеих щеках» [26, 18]), так и компоненты чеченского этикета. Принятый порядок форм обхождения в данном случае можно подразделить на:

внутрисемейный – «… хотя очень любила отца, и отец – конечно же, не в присутствии посторонних, упаси Аллах, горский этикет не позволял – больше внимания уделял мне, а не брату» [26, 18];

законы гостеприимства – «родители выделили для гостей… лучшую комнату в доме»; «проводить до калитки вышла мама, причем по вайнахскому обычаю, как и при встрече, обняла каждого, приглашая приезжать в гости» [26, 21];

поведение женщины – узнав о ссылке и начав сборы, метавшаяся по комнате женщина, мать автора, «даже не замечала, что она без платка в присутствии посторонних мужчин» [26, 22].

Таким образом, воспоминания, мемуары Р. Орстхо, документальные в своей основе, не теряют черт художественности, проявляющихся в свободе композиции, эмоциональности повествования, обращении к деталям, изобразительным средствам. Так, в своих воспоминаниях автор прибегает к сравнениям («от нар к нарам, как тени, бродят, покашливая, укутанные… в тряпье люди»), иронии (говоря об И. Сталине, подписавшем приказ о выселении чечено-ингушского народа: «Все мы на собственной шкуре ежедневно испытывали “любовь и заботу” “великого и мудрого отца”»). Характерна идейно-художественная функция эпитетов в тексте: обращаясь к ним в описаниях людей, быта, Р. Орстхо показывает контраст жизни до депортации и во время существования в Казахстане: «Большие карие глаза, тонкие, словно нарисованные, брови, матовая кожа, тяжелые золотисто-каштановые косы ниже колен – это моя мама», «Высокий статный отец в шевиотовых брюках-галифе... Рубашка перехвачена в талии кожаным наборным ремешком. Всевозможные узорчатые ромбики, квадратики, язычки, кубики, даже фигурки в виде пистолета, из чистого серебра с позолотой и чернью, украшают ремень» [26, 18], «Лакомимся сорванными для нас дедом, красными до черноты и желтыми до прозрачности, сочными черешнями» [26, 19] – «От жестоких казахстанских морозов мое поколение страдало едва ли не больше, чем от голода. Худенькие детские тельца не могли противостоять свирепому напору степных буранов», «Не защищали ни ветхие стеганые телогрейки с чужого плеча… ни огромные кирзовые сапоги, которые, застыв на морозе, становились железными» [25, 12], «От ледяных наростов на деревянных щелистых стенах веет смертельным холодом» [25, 16]. Все это, в свою очередь, представляет богатейшее пространство для репрезентации этнокультурных ценностей.

Тему депортации чеченского народа в художественных формах продолжают лирические и лиро-эпические жанры. В них так же, как и в большинстве произведений, опубликованных в журнале, находят отражение воспоминания о годах разлуки с Чечней.

Так, в поэме Шамсуддина Макалова «Колыбель моя» представлено образное сравнение колыбели и Родины, которую чеченцам суждено было покинуть в 1944 году:

На радостях, не споря о цене,

Мне колыбель купили в день рожденья.

Я в ней лежал и видел рай во сне,

Не ведая о горе выселенья [17, 28].

 

Наиболее характерное сравнение колыбели и чувства родины, одинаково дарящих покой и теплоту, автор рисует в следующих строках:

Над колыбелью мать и сестры пели,

Но, покидая милый края,

Взять не могли мы даже колыбели,

Ведь в ней жила ты – Родина моя! [17, 28]

 

Ш. Макалов выстраивает эпический сюжет таким образом, чтобы описать годы существования в Казахстане, силу желания вернуться к своей колыбели-Чечне. Кроме того, строки поэмы отражают высокую степень национальной идентификации, проявляющуюся как в стремлении вернуться на Родину, так и в эпитетах, говорящих о любви к Чечне:

Смерть надо мной кружила с давних пор.

Терпел я холод и худую славу…

Я выстрадал свое святое право –

Быть сыном самых лучших гор [17, 29].

Образы Чечни и Казахстана изображены контрастно (В лугах еще цветов не рвал… [17, 28] Как нам хотелось / В том краю проснуться, / Где водопады вечные гремят… [17, 29] – И слушали, как воет в тьме метель… [17, 29]; Буран летел метелью… [17, 29]; Я просыпался – / Зимние сосульки / За окнами качалися, звеня [17, 29]), что усиливает эмоциональное состояние героя.

Поэма Ш. Макалова передает психологию чеченца, его любовь к родным местам, его стремление быть сыном Чечни. Более того, в произведении проявляется чувство уважение к русскому народу, что, казалось бы, немыслимо после тринадцати лет депортации, которую инициировала советская власть. Автор вспоминает, что по возвращении домой к ним в дом вошел русский житель села Шатой, откуда была выселена семья мальчика:

… Пришел поздравить нас

С концом всех бед

И с долгожданной встречею с горами.

И вдруг меня ударила метель

И завертела, прошлым днем звеня:

Он нес с собой в подарок – колыбель,

Что мать с отцом

Купили для меня [17, 29].

 

Колыбель, которую хранил этот человек в надежде на возвращение ее хозяина, выступает в поэме в качестве символа обретения Родины. А мальчик, не испытывая злобы после лет страданий,

Поклонился люльке до земли

И поклонился нашему соседу,

Чьи руки эту люльку сберегли [17, 29].

В жанре поэмы раскрывается еще одна историческая тема: выселение адыгов в Турцию. Трехчастная композиция отражает время изгнания народа, тяжелый путь, проделанный адыгами от родных аулов к жаркой стране, и жизнь на чужбине. В произведении Саладина Жилетежева (в переводе А. Пряжникова) «Мухаджирство. Плач волны» наряду с отражением горя, страданий присутствует и этнокультурный компонент, раскрывающий духовную силу адыгов, их стойкость, следования национальным традициям («Обычай нашего народа / Повелевает: мы должны / Подумать о продленье рода»; «И, как ведется у адыгов, / К ним обратился аксакал»; «Джигит боится лишь бесчестья, / А смерти для джигита нет»).

В поэме проявляется национальная идентификация: даже в чужой стране люди ощущали чувство своей исторической родины. Об этом свидетельствуют следующие строки:

Больше ста лет

Незаметно прошло,

Стало легендой

Вчерашнее зло,

Только мой гордый,

Великий народ

Думой о доме

В изгнанье живет.

Юноше вторил

Седой аксакал:

- Ждать и надеяться

Я не устал.

Братьям на Родину

Ты передай:

Мы не забыли

Отеческий край.

Помнят изгнанники

По именам

Даже животных,

Оставшихся там.

Клички собак,

Что мой прадед любил,

Мне придают

И терпенья, и сил.

Каждое имя

В наследство для нас

Нам даровал

Недоступный Кавказ*.

К эпическим формам, представленным в журнале «Нана», относится рассказ, жанровые разновидности которого включают в себя произведения, поднимающие проблему исторической памяти (М. Бексултанов «Дом по наследству»), бытовые рассказы (Х. Тазуркаев «Чеченский гамбит»), исторический рассказ (Р. Закриев «Слеза Тимура»), семейные рассказы (И. Эльсанов «Двое сыновей у меня»). Разновидность жанра рассказа представлена произведением Аслана Шатаева «Темные лица», в котором доминируют элементы фантастики. Мистифицированность рассказа обнаруживает глубокий философский смысл. Сюжетообразующий слой произведения сводится к следующему: рассказчик Мовсар снимает на мобильный телефон людей, сидящих в кафе, и видит темные пятна на их лицах. Экспериментируя со съемкой несколько раз и осознав, что на его лице – тоже темное пятно, он понимает, что темные пятна – это человеческие пороки. Мовсар признается себе в том, что хочет возобновить совершение намаза: «когда-то он молился, еще до войны, но потом забросил» [33, 40]. Он немедленно идет в мечеть, чтобы успеть к дневному намазу, при этом продолжает ставить опыт со съемкой. Сфокусировав камеру телефона на одном из людей, делающих омовение, он с удивлением наблюдает, как «вся “грязь” сходила, когда вода касалась его лица», а после омовения «лицо этого человека на экране стало абсолютно чистым» [33, 40]. Поражает рассказчика и то, что снимая «одетого во все белое» мужчину, борода которого «была тоже бела, на голове тюбетейка», перебиравшего в руках четки и шептавшего, видимо, слова молитвы, он увидел, что лицо старика было «не просто темным, а темнее всех ранее виденных – вместе взятых» [33, 40-41]. Тем самым Мовсару открывается нечистота религиозных помыслов старика.

Кульминационным моментом рассказа становится прочтение рассказчиком молитвы, которая произносится во время омовения лица; ее содержание было записано у юноши в телефоне: «Господи! Когда в Судный День у рабов Твоих лица посветлеют, а у врагов Твоих почернеют, сделай мое лицо светлым» [33, 41]. Он понимает, что вся та мистика, которая преследовала его, началась с записи этой молитвы. В мечети он увидит только свечение от лиц молящихся и осознает глубокий смыл священных слов.

Сюжетная линия рассказа «Темные лица» привлекательна не только фантастическим содержанием, но и проявлением элементов религиозной культуры: осознание рассказчиком человеческих пороков и способа очиститься от них молитвой, ритуал перед совершением намаза – омовение, значение искренности веры – все это доминирует в чеченском, глубоко религиозном, обществе. Рассказ А. Шатаева воспринимается как своеобразный трактат, через художественный вымысел призывающий к праведному, нравственному образу жизни.

Показателен авторский состав журнала. Писатели, поэты, публикующие свои художественные произведения в издании, – представители разных национальностей. Соответственно, в их сочинениях проявляются этнокультурные черты их народов. Так, в повести кабардинского писателя Дины Армы (настоящее имя – Хакуашева Мадина Андреевна) «Дорога домой» проявляются черты культуры Кабардино-Балкарии, которые выполняют следующие основные функции:

придают национальный колорит произведению – «У бабушки была тайная страсть: она очень любила народную музыку и всегда плакала, слушая “Истамбыляко” (адыгскую народную песню о насильственном выселении адыгов в Турцию – прим. автора)»; «… мы не пропускали ни одного выступления народных певцов, и во мне отложились смутные воспоминания: героические адыгские песни в исполнении пяти или шести мужчин в национальных одеждах»; «она (бабушка – Е. Р.) часто водила меня в соседний дом, где жила ее приятельница, которая пела и играла на пшинэ (адыгской гармони – прим. автора)»; «я любила наблюдать за ее (то есть бабушки – Е. Р.) руками, когда она готовила и уверенными неспешными движениями ежедневно месила тесто на лакумы (сдобные лепешки – прим. автора)» [1, 23];

отражают традиционные религиозные ритуалы – «Пять раз в день бабушка делала намаз. Я не могла удержаться и запускала обе руки в податливый нежный ворс белой овечьей шкуры… Бабушка опускалась на колени, беззвучно шевеля губами и кланялась, касаясь лбом ворса. После молитвы она еще долго стояла на коленях, перебирая коричневые в крапинку четки. Я старалась в это время встать или забежать на шкуру – меня забавляло, что бабушка, занятая молитвой, не имела права отвлечься на замечание…» [1, 22];

фиксируют предания и верования – «По утрам бабушка никогда меня не будила: она считала, что душа не успеет вернуться в тело, потому что она покидает его во время сна и скитается. Особо любопытные души успевают семь раз обежать вокруг земли, все на свете разведать и вернуться в спящее тело. Но ни одна душа не ошибается и помнит дорогу домой» [1, 34].

Как в аспекте межнациональных отношений, так и в этнокультурном контексте рассмотрения художественных жанров журнала «Нана» представляет интерес стихотворение Валентины Дмитриченко «Связь», в котором автор с поэтической теплотой отражает сущность национального характера народов Северного Кавказа, тем самым представляя читателю положительный образ этноса:

Здесь люди мудры и свободны, как птицы,

Живущие долго на стыке ветров.

Здесь каждый последним готов поделиться,

Здесь каждый найдет и защиту, и кров.

Меня здесь никто не обидел ни разу –

Кавказку – по крови, славянку – на вид…

Учусь я добру у народов Кавказа

И верую в то, что добро победит! [8, 20]

Таким образом, система художественных жанров журнала «Нана» многомерно отражает этнокультуру чеченского народа, что позволяет четче определить образ этноса.

Кроме того, посредством художественных жанров на страницах журнала реализуется идея межнационального взаимодействия, что усиливает коммуникативное влияние издания.

 

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 

Оригинальность содержательного и структурного компонентов журнала «Нана», его публицистических, философских, этических и эстетических начал во многом обусловлена сочетанием традиций родной культуры и традиционными приемами журналистики. Доминирующим показателем, характеризующим художественно-эстетические и публицистические основы издания, является отражение в материалах авторов бытовой и религиозной культуры, что явилось или прямым следствием объективного воздействия этнокультуры на журналистику, или прогнозируемым результатом сознательно применяемого автором-журналистом художественно-публицистического приема.

Масштабный подход к изображению образа нации выразился в наличии литературного материала на страницах журнала, репрезентирующего связи личности как в микросреде (любовные, дружеские, семейные отношения), так и в макросреде (классовые, социальные отношения) на национальной основе.

Перспективна для дальнейшего изучения проблема интеграции национальных периодических изданий с системой российского печатного рынка, которая представляется важной в контексте межэтнического взаимодействия. Функционируя в полиэтническом государстве, национальная периодика выступает не только в качестве средства коммуникации, но и способствует приспособлению членов аудитории к социализации, то есть усвоению социально-культурного опыта, комплекса навыков и знаний, норм национальных культурных ценностей, традиций, накапливаемых и передаваемых из поколения в поколение в рамках этнической группы, в системе ее общественных отношений.

 

 

Вопросы и задания:

1. В чем состоят типологические особенности журнала «Нана»?

2. Как в публикациях издания реализуется проблема исторической памяти этноса?

3. Опираясь на текст материалов журнала, приведите примеры отражения национальных культурных ценностей чеченского этноса.

4. Определите специфику проявления социо-этнокультурной самоидентификации.

5. Как проявление идентификации (самоидентификации) влияет на социальную и психологическую адаптацию массовой аудитории к другим этническим общностям?

6. Каким образом репрезентируется этнокультура чеченского народа в системе художественных жанров?

7. Каким образом отражение этнокультуры способствует созданию объективного образа нации в СМИ?

8. Определите значение журнала «Нана» в инокультурном информационном пространстве.

 

Ссылки:

* Журнал «Нана» публикует материалы на двух языках: русском и чеченском; каждый номер издания предваряют строки из Корана: «О те, которые уверовали! Бойтесь Аллаха и говорите слово прямое». (Коран. Сура 33. Сонмы.)

** Эсенбаева Р. Чеченская музыка // Нана. – № 1. – 2007. – С. 26.

* Мусаев З. Чеченский дуализм // Нана. – № 3. – 2007. – С. 48.

** Там же.

* Натаев С. Роль и место женщины в чеченском обществе // Нана. – № 3. – 2007. – С. 11.

** Там же.

*** Там же.

* Краснов Н. Физическая культура и спорт в Чечне и Ингушетии. – № 3. – 2007. – С. 49.

** Там же.

* Краснов Н. Физическая культура и спорт в Чечне и Ингушетии. – № 3. – 2007. – С. 50.

** Там же. – С. 51.

***Там же. – С. 52.

* Куни Л. Абрисы // Нана. – № 8. – 2008. – С. 4.

** Куни Л. Абрисы // Нана. – № 9. – 2008. – С. 4.

*** Там же.

**** Куни Л. Абрисы // Нана. – № 10. – 2008. – С. 14.

***** Там же. – С. 8.

* Яшуркаев С. Семен // Нана. – № 2. – 2012. – С. 31

*Жилетежев С. Мухаджирство. Плач волны // Нана. – № 9. – 2007. – С. 51.

ЛИТЕРАТУРА

1. Арма Д. Дорога домой // Нана. – № 12. – 2007. – С. 22-37.

2. Ахмадова Л. Чтобы помнили… // Нана. – № 5-6. – 2010. – С. 3–31.

3. Ахмадулин Е. В. Основы теории журналистики. Учебное пособие. – М.: ИКЦ «МарТ»; Ростов н/Д; изд. центр «МарТ», 2008.

4. Батукаев М. Мой хадж // Нана. – 2011.– № 3–4.

5. Батукаев Ш. Выселение: не сделанные выводы // Нана. – № 2. – 2008. – С. 20-22.

6. Булатов Г. Отношение к старшим и долгожительство на Кавказе // Отечественные записки. – № 5. – 2005.

7. Гарсаев Л., Гарсаева М., Шоипова Т. Роль и место вайнахской бурки в кавказской этике // Нана. – № 5-6 . – 2011. – С. 36-39.

8. Дмитриченко В. Связь // Нана. – № 5. – 2007. – С. 19-20.

9. Дугиева Ф. Марьям Арсумерзаева // Нана. – № 3-4. – 2011. – С. 68-71.

10. Закриев Р. Они заслуживают того, чтобы их оградили от грязных чернил продажных ничтожеств… // Нана. – 2011. – № 7–8.

11. Здравомыслов А.Г. Межнациональные конфликты в постсоветском пространстве. – М.: Аспект-Пресс, 1999. – 286 с.

12. Ковалева А.И. Социализация молодежи: нормы, отклонения, социализационная траектория // Социс. – 2003. – № 1. – С. 2–21.

13. Коран / Перевод с арабского и комментарии Д.Н. Бугуславского: Изд-ль Шабан Курт. – Istanbul, 2005. – 810 с.

14. Куни Л. Будущее нашего народа представляется позитивным… // Нана. – № 11-12. – 2011. – С. 18-19.

15. Куни Л. Женщина – хранительница очага //Нана. – № 9-10. – 2010. – С. 6-7.

16. Литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Код доступа: http://www.checheninfo.ru/jornnanal.html

17. Макалов Ш. Колыбель моя // Нана. – № 2. – 2007. – С. 28-29.

18. Мельников С. Обошлось без жертв // Огонек. – 2011. – № 45 (5203).

19. Мусаев З., Хатуев И. Чеченцы – мидийцы? // Нана. – № 2. – 2008. – С. 46-49.

20. Мусаева Л. Время цвета хаки // Нана. – № 3. – 2008. – С. 34–36.

21. Набок И.Л. Педагогика межнационального общения. – М.: Академия, 2010. – 304 с.

22. Намлинская О. О. Особенности национальной идентификации молодых русских в современном российском обществе: автореф. дис. ... канд. социол. наук. – М., 2007. – 18 с.

23. Нашхоев М. Мне нужна только моя Родина //Нана. – № 1. – 2007. – С. 34-37.

24. Нашхоев М. Слово о Рамзане… // Нана. – 2011. – № 3-4.

25. Орстхо Р. Дети «врагов народа» // Нана. – № 2. – 2007. – С. 10-19.

26. Орстхо Р. Дети униженного детства // Нана. – № 2. – 2010. – С. 18-25.

27. Орцуева А. Материнская любовь // Нана. – № 1-2. – 2012. – С. 64-65.

28. Платонов Ю.П. Психология национального характера. – М.: Академия, 2007. – 240 с.

29. Пряжников А. Женский журнал в Чеченской Республике. Код доступа: http://www.rosbalt.ru/main/2007/12/19/441785.html

30. «Сила чеченского общества – в традиционной семье» // Нана. – 5-6. – 2012. – С. 24–27.

31. Хализев В.Е. Теория литературы. – М.: Высшая школа, 2004. – 405 с.

32. Хаттон П.Х. История как искусство памяти. – СПб.: Изд-во «Владимир Даль», 2004. – 398 с.

33. Шатаев А. Темные лица // Нана. – № 6. – 2008. – С. 39-41.

34. Эльсункаев Н., Хасмагомадов Э. О ценностях сиюминутных и вечных // Нана. – № 7-8. – 2010. – С. 24–27.

35. Юсупов А. На родине и песня звучит по-особому… // Нана. – № 2. – 2008. – С. 16-20.

36. Юсупов Р. «Женщина – родник нации, и если он замутнен, то это – непоправимая беда, гибель нации». Код доступа: http://www.mkchr.com/main.mhtml?Part=28&PubID=434

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.