Для восстановления архива, сгоревшего в результате теракта 04.12.2014г., редакция выкупает номера журнала за последние годы.
http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Сказ про Белую Ворону Печать Email

 

Елена ИВАНОВА

 

Упаси вас Господь от напасти

Помышлять о высоком, великом!..

…Этот сказ – про Ворону, к несчастью,

Лебединым внимавшую кликам.

 

 

В прошлом нам ничего не поправить –

Понимала, конечно, Ворона.

Но в ночах подступалась к ней Память,

Так, что хоть становись в оборону.

 

Подступалась к ней Память-мучитель,

И уже ничего, её кроме...

Перед нею – Ворона. Учтите

Только: белая – эта Ворона.

 

Память: «Вот те бумага, чернила.

Мне в глаза посмотри и неспешно

Опиши, что и как натворила,

В жизни короткокрылой и грешной».

 

И Ворона, на Память взглянувши,

К ней – несмелым поскоком и боком,

Чтоб страданьем стеснённую душу

Обнажить под взыскующим оком.

 

И брала своё пёрышко белое,

И в чернила макала, ох, чёрные:

«Опишу всё, что делала, делаю», –

Говорила Ворона учёная.

………………………

 

 

«Появилась на свете я этом

Между небом и грешной землёю.

Родилась я, похоже, поэтом,

Потому как страданье – со мною.

 

Вспомню ль что-либо светлое? –

Детство!

Пусть войны опалённое пламенем.

Ведь лучились всегда по соседству

Душ алмазы, любовью огранены.

 

И ещё там был ельник зубчатый –

Круговая кайма горизонта.

В той ограде мы – словно зайчата,

Свод небесный

совсем невесом там.

И рожок на рассвете пастуший,

В роще солнечной

дух земляничный,

И звезда, точно рыбка, в кадушке –

Золотая… Там было отлично!

 

Потому на судьбу не в обиде я:

Есть на что мне душой опереться.

Только светлое всё моё, видимо,

И закончилось

в детстве и детством.

 

Скучно стало

в гнезде мне родимом,

Я не шла и к гулёнам-подружкам,

И одна всё ходила-бродила

По полянкам лесным и опушкам.

 

На озёрном прибрежье ундиной

Созерцая картины природы,

Прозревала: тоску наводила

На меня

серость будней бесплодных.

 

На колу стрекотала сорока,

А закат мою душу тревожил,

 

Так, как будто в пожаре высоком

Ей сгореть суждено было тоже.

 

И лопатки всё больше зудели –

Прорезались чувствительно

крылья…

А куда мне лететь? В самом деле,

Где те двери, что мне бы открыли?

 

Что ж, попытка – не пытка.

Попробую –

В храм наук…

До чего же огромный он!

Он и ныне стоит, как надгробие,

В мрамор стен будто кто замурован.

 

Замурованы, знать, по горячности

Жертвы времени культа личности.

Я бежала от эдакой мрачности,

Преисполнившись

духа столичности.

 

И – да здравствует муза и разум!

Наконец-то – на волю вольную!

Рощи брянские хуже разве,

Чем проспекты первопрестольной?

 

Радость тут

мне синицею тренькала,

В золочёных лесных хоромах.

Боровик подкатывал крепенький

И наивный – младенец ровно!

 

С молодыми первыми грозами

Обернулась душа Жар-птицей

И в глубокое кинулась озеро –

От избытка чувств – утопиться!

 

Только озеро не расступилось

В сострадании неуместном.

Вышло –

суше сдаваться на милость

Той несчастной

Небесной Невесте…

 

Рану сердца зажав, как на казни,

Я иною тропою потопала,

Очутившись на том Кавказе,

Что Сибирью был назван тёплою.

 

Угодила судьба угрюмая:

Мне давно был по жизни попутчик

С его вечно мятущейся думою

Тот опальный мятежный поручик,

Что прошёл здесь

путём кремнистым –

Я сама по нему проходила.

С Машука открывалось: огнисто

Рукотворные блещут светила.

А с небесных высот отвечали им

Голубым мерцанием звёзды.

Было радостно мне и печально

Путь осмысливать,

светлый и грозный…

 

(Ныне, бурками словно укрытые

Белоснежными, радуют глаз

Здесь лишь горы, дымкой повитые:

Пусть была ты, Россия, «немытою»,

Стала ныне немытей в сто раз.

Ныне нам уж как будто, гляди-ка,

Не шагнуть ни вперёд, ни назад.

Счастья нет ни на Севере диком,

Ни на Юге, враждебном стократ.

И такие растут здесь «грибочки» –

Вмиг скукожишься, ежели съешь.

А зовутся – «горячие точки».

Все дерутся друг друга промеж)...

 

Но вперёд я слегка забежала,

И назад уже надо вернуться.

Жизнь ещё уязвит меня жалом,

Станет небо – овчинкою куцей…

 

Мне не друг

и совсем уж не сродник,

Кто живёт сам собою довольный.

Я как будто в цепях тот колодник:

Что хожу, что на месте –

всё больно.

 

А могла б – как вареник в сметане,

Приручив себе ворона-друга.

Только, знаю, меня заарканит

И задушит смертельная скука.

 

Как и все,

быть хотела счастливой я,

Но пришлось мне

расстаться с бреднями:

Если плоть моя – неприхотливая,

То душа – ужас, как привередлива!

 

Всё она в облаках бы парила!

Угодить привереде можно ли?

Ей пуховая – камнем перина.

Как принцесса та, на горошине!

 

И бывало, когда мне ночами

Про бессонницу часики тикали,

Я меж звуков иных различала

Птиц больших, перелётных, клики.

 

До сих пор не понять,

Бестолковой, мне,

Отчего же так, отчего же

Будоражат они? Что такого в ней –

В песне той, щемяще-тревожной?

 

Мир обыденный был мне тесен.

Очертя безрассудную голову,

Я сама, чтоб родить свою песню,

Над озёрным взмывала оловом.

 

И совсем уж мечта сумасшедшая:

Чтобы на два голоса – песня.

Не бывает так в мире здешнем,

Сказ на всё здесь один: неуместно!

 

Ох, и дорого – вот уж каюсь я –

Приходилось платить за п`отуги:

Чаще тот на земле спотыкается,

Кто на небо глядит – не под ноги.

 

Трудно жить мне

с моим невезеньем:

Если б влагою небо взбурлило

И – дождём благодатным –

на землю,

Как воспрянула б моя нива!

 

Ввысь тянули бы дружно колосья

Лебединые свои шеи.

И встречала б свою я осень,

Ни о чём не тужа, не жалея.

 

Только я понапрасну всё жаждала,

Снизошла чтобы Божия милость,

Хоть душа моя клеточкой каждою

К вожделенной той влаге

стремилась.

 

Только туча, огнём полыхавшая,

Головой покачала и – побоку…

И хотелось мне с сердцем упавшим

Поскорей стать

воздушным облаком.

 

Но – жила…

А куда же ты денешься?

Ведь до срока уходят лишь слабые.

Окунулась в работу я… Тени же

Прошлых дней

всё мне сердце царапали.

 

Лишь тетради одной по секрету я –

Крик души… Если уж нестерпимо.

Жизнь моя представлялась отпетою

С незавидною перспективой:

Будни не озарённые, серые,

Что согнулись

под тяжестью бремени…

 

Так жила без любви и без веры я,

Подчинившись потоку времени.

Подчинившись лишь воле единой,

Жить училась,

прикрикнув на д`ушу...

Зов не слышать чтоб мне

лебединый,

Уши я затыкала берушами.

 

Когда в жизни такой пообвыкла я,

Мне открылась вот эта истина:

Ворон ворону глаз не выклюет.

Ну, а – б е л у ю – живо выставят!..

 

Подходила любая работа мне,

Лишь бы только была она нужною.

Я бы пчёлкой

трудилась над сотами,

Я бы трактором пашню утюжила.

 

Не боялась работы я чёрной,

А никчёмную – нет, не хотела.

Ну, а хлеб чтоб не есть

от никчёмного,

Надо быть Орлеанскою Девой.

 

И уметь нападать, защищаться,

Словно жизнь эта – поле бранное.

И случалось, признаюсь,

ох, часто мне

В пику – с трусами и бездарными.

 

Борзописцы в ту пору – как пугала

На общественном огороде.

Но никто нас тогда «журналюгами»

Не честил, как теперь это в моде.

 

И в работе, по сути бумажной,

Для меня было самое сложное:

Как велят циркуляры сверхважные,

Воду лить из пустого в порожнее.

 

Я взрывалась: о чём же тут речь-то,

В этой вашей чиновничьей саге?

Делать надо ль н и ч т о,

дабы н е ч т о

Отразить на покорной бумаге?

 

Как всё в мире подлунном устроено,

Разъяснение дал ещё Чацкий*:

От ума и души только горе нам…

Между тем я усилья утроила,

Чтоб с собою – не разлучаться.

 

Так сложилось уж это, по счастью,

Что свою отыскала я нишу

И старалась пером не участвовать

В оглуплении духом почивших.

 

Верно сказано: лучшая сказка –

Сказ о том, как трудятся люди.

И давай из души я вытаскивать

Те слова, что отнюдь не в полуде

Словопрений каких-то выспренних,

А простые и чистосердечные,

Чтоб в мою тот поверил

искренность,

Кто читал, и тянулся бы к вечному…

 

Но одно дело – проза газетная,

И другое – прогулки с музой.

Доставалось за то и за это мне,

Два тащила я сразу груза.

 

Ох, и тяжко ходить в упряжке,

Как ослу иль смиренной пони,

Когда хочется дать отмашку,

На зарю чтоб летели кони!

 

Невозможное сделать возможным

В упоении скачкой горячей!

Наши кони, увы, стреножены,

Никуда далеко не ускачут.

 

Весь желает уклад наш

«правильный»

Той душе безрассудно-истовой,

Чтоб её в лучший мир отправили –

Самодержцы ли, коммунисты ли.

 

Скольких нас,

Истощивших в порывах

И сомненьях мучительных силы,

Эта жизнь подтолкнула к обрыву…

Было так и осталось в России.

 

Но теперь ещё хуже поэту,

Никому он сегодня не нужен:

Облетают слова пустоцветом,

Если пчёлы не трудятся – души.

 

И об этом нельзя – мимоходом,

Это надо б отдельной повестью:

Рассказать нам,

что стало с народом,

Как торгуют родиной, совестью

Ныне те,

кто в «вороньих слободках»

Во дворцах живут и, как спятили,

Всё дерут безразмерные глотки

За свободу, за демократию!

 

Видно, эти витии лукавые

Ходят к правде дорогой окольной –

Кто-то левою, кто-то правою…

Ох, и грустно мне, ох, и больно!

 

До сих пор не пойму я: чт`о это –

Милость Божья

иль Божья немилость:

Вроде как невеликим, но – СВЕТОМ

Я на мглистую землю явилась.

 

Я всего лишь двуногая птица,

Не хвататься

за древко мне знамени.

Но надеюсь я: всё ж разгорится,

Полыхнёт в непроглядье зарницей

Огонёчек и малого пламени,

Что в бессонных ночах

ныне пестую

Я – скиталица, миру безвестная.

 

…Но вернусь тут к своим я баранам,

(Хоть вовек не бывала овечкой).

Как провидеть за чадным угаром,

От какой нам плясать всё же печки?

 

Выверяла пути я по знакам:

Были компаса мне надёжнее

И огни в ночи Зодиака,

И законы души непреложные.

Пробираясь по гиблым болотам,

Где искала, наивная, ландыши,

Как в трясине я той не утопла?..

Удивляюсь сама – это надо же!

 

И отнюдь не святая, конечно, я,

Нам бывает в миру не до святости.

Только душу свою многогрешную

Соблюдала я всё же в опрятности.

 

И теперь я такой уже выросла,

Поклоняясь траве и деревьям,

Что ни были, ни чистому вымыслу

Не сказать. Просто чудо я в перьях!

 

А судьба моя, ох, не простая:

Среди прочих ворон я – изгнанница.

Знать, родилась я

птицей не стайной

И давно – одинокая странница.

 

И ни ворона рядом, ни сокола…

Час приходит – душа моя в трепете!

Поднимаюсь я в небо высокое,

Уподобившись белой лебеди.

 

Для чего-то дано мне от роду

Это счастье –

взмывать в поднебесье.

Напоследок озвучит природу

И моя лебединая песня.

 

Я летала б и днём там, и ночью,

Словно это стихия родная.

А когда опускаюсь на кочку,

На болотную, вижу: одна я…

 

Мне ли прятаться за деревья?

Это стае кичливой не нравится.

И летят только пух и перья!

Белым-белые – от изгнанницы.

 

Но летит оперенье и чёрное,

Карк над рощей стоит

оглушительный!

Потому как Вороне учёной

Дан характер неробкий,

решительный.

 

О смиренье…

Да ладно вам, бросьте!

В луже звёздам не место высоким.

Я покойница, что ль, на погосте,

Подставлять чтоб обидчику щёку?!

 

Не сказала бы, что я мстительна,

Просто надо ещё разобраться:

Перед подлым, нечестным –

простительно ль

Нам заискивать и смиряться?

Нынче так уж пернатого русского

Сократили, смирили, обузили,

Что глаза уже наши – узкие,

А «широкие» души – кургузые.

 

Только с Божиим спорить Законом

Не хочу я, не смею. Смотрите-ка:

Вот стою со свечой пред иконой,

Как в рубахе стою я смирительной.

 

Если Ангел слетает на темя,

Покаянными плачу слезами.

Но сверкает очами мой демон,

Всё на душу мою притязая.

 

Я ведь не инфузория-туфелька,

Для которой неведомы страсти.

В водоёме с водицей тухлою

Вечно жить – это что за счастье?!

 

Долгожданный покой нам – награда,

Но ничто она – вечно сонному.

Для того грозовые раскаты,

Чтобы в воздухе пахло озоном!

 

Только в облацех не витаю я:

Много слишком на свете печали.

Мне такие даны испытания,

Что мне землю бы грызть –

в отчаянье!

 

Для чего жить бесплодной ветке,

Потерявшей единую завязь?..

Но себя наставляю: не сетуй…

Вот, вы видите, я смиряюсь…

 

…То, что было содеяно теми,

Кто – «прорабы», звалось:

ПЕРЕСТРОЙКА.

А народ, получивший по темени

Кирпичом, называл:

КАТАСТРОЙКА.

 

Стая чёрная до беспредела

Возросла тут в числе и в качестве.

А Вороне что делать – б е л о й ?

Пусть к чертям ко всем она катится!

Подвести её под эпитафию –

Это первое дело для мафии.

 

Принялись тут «сынки» не на шутку,

Чтоб доходы им сыпались пачками,

Криминальным способом жутким

Нас из гнёзд –

наших же – выколачивать.

И в таком пригодились им деле

Те властей предержащих охвостья,

Что давно на крючочках сидели

Или их посадить было просто.

Были это пропащие души –

Бандюки, лиходеи, наркуши.

Из бандита творили кумира,

Называя его рэкетиром.

 

Сказ недолог и делалось быстро:

За убийством творилось убийство.

Мне ж судила судьба моя скоро

Оставаться одной под забором…

 

Звери – маски с лицами носят…

И, подвластная новым законам,

По которым валюта лишь в спросе,

Вся страна превращалась в зону.

 

Эпидемия шла катастройки,

Множа в массе

стяжательства вирус.

Кат палачествовал так бойко:

Совесть, Прошлое – всё на вынос.

 

В новизну я сначала поверила,

Приняла за цветения завязь.

«Ах ты ж, глупая птица-тетеря!»–

После в грудь себя била, каясь…

 

Я, когда увидала, что л у ч ш и е

Покидают нас – и до срока,

Поняла, почему всё ж не слушала

Моя душенька новых пророков.

 

Всё металась она и болела,

Как в предчувствии близкой казни…

И не снились ей лебеди белые –

Только вороны безобразные…

 

И – свершилось…

Вновь всё разрушено,

И – до основания самого.

Ни стыда уж не знаем, ни срама мы.

А свобод… хоть в три горла кушай!

 

Та, что круче всего между прочих,

Вседозволенностью зовётся.

Белый свет помутился, короче:

Надо быть как чёрное солнце!*

 

Опочил дух в народе – задушен…

В шорах ходит народ, как незрячий.

Жить остаться должны

лишь бездушные –

Да! – одни лишь утробы ходячие.

Говорили, на тучное пастбище

Пастухи своё «быдло» направили.

Привели ж – на погост.

И на кладбищах

Всюду стаи вороньи граяли…

Вот такая наша история:

Разрастаются с девяностых

Нео-ста-но-вимо погосты –

Храмы мы на костях уже строим.

…И – о главном. Скажу ли?

Нет мочи…

Я зажгу погребальные свечи…

Ограничиться строчкой отточий

Здесь – мне было бы

проще и легче…

………………………………….

 

…Не могу я об этом – словами…

Жизнь

на «до» и «после»

расколота…

В горле просто слова застревают,

Разве только –

совсем уже коротко…

 

…Вот живу… И уже не одна я:

Мне послала судьба воронёнка –

Дочка! Душенька это родная,

Своевольная очень девчонка.

 

С опереньем таким белым-белым,

Словно Ангел писал её мелом,

Или вьюга лепила из снега,

Или Бог её создал из СВЕТА…

Как бросаются в воду с разбега,

Так она – в своё знойное лето!

 

Возросла, на крыло уже стала.

Только не было в небе лазури:

Сплошь – ненастье. Она же летала

Высоко – что гроза ей и буря!

 

Словно ей лишь того-то и надо:

Путь указывать в тучах заблудшим

И слепым от рождения душам,

Несмотря на угрозы, преграды.

 

Всё спасать бы ей сирых, увечных…

…Налетела тут чёрная стая!..

И – как вымолвить это устами?..

НЕ СУМЕЛА ЕЁ УБЕРЕЧЬ Я!..

………………………..

 

…Обернулась она белой лебедью.

И, с земли привставая с усильем,

Всё пыталась

в предсмертном трепете

За плечами расправить крылья.

 

И, предательски глядя в сторону,

Как Иуда, сделавший дело,

Перед нею стоял чёрный ворон,

Оперение сбросивший белое…

 

А в ночи,

словно жданным подарком

Одарили их наконец-то,

Слуги мрака победно каркали,

Ободряя раба: молодец, мол!

 

Не таилась стая порочная.

И, как чучело то на грядке,

Преспокойно стоял между прочими

При оружье –

Блюститель Порядка…

 

…И слеза тут скатилась с ресницы

На лице лебёдушки юном.

Взор её полыхнул, как зарница,

И убийце – в глаза она плюнула!..

 

И застыла усмешка дерзкая

На устах перед тем, как угаснуть ей:

Оставайтесь во тьме вы, дескать –

Я лечу уже к СВЕТУ ясному!

……………….

 

Вот что вороны мне напророчили:

Из гнезда меня – вон!

Вслед за дочерью.

Та преступная знала орава:

Жить я здесь не имела уж права.

И в ночи было жутко мне слушать,

Как всё каркали подлые души:

 

«Покажись только!

Выклюеем очи!

Убир-р-р-айся

скор-р-р-ее,

кор-р-р-оче!!!»

…А личины чиновников хмурые

Каменели у них в кабинетах:

Так по всем выходило приметам,

Рано было считать-то купюры им.

Вроде жертву загнали уж в угол,

Оказалось, она – «журналюга»…

Не порвут, уж конечно, на части

За неё, но – хлопочет начальство.

И досадно так, и непривычно

Выпускать из когтей им добычу…

Ну, а я, выходило, потрафила

Службой тем,

кто «крышует» ту мафию.

 

Оказалась «своим» человеком,

Пресловутым подручным неким*.

Застонало тут сердце:

«О Господи!

Лучше было б

лежать на погосте мне…»

 

…«Мы найдём вас…»

О, батюшки-светы!

Значит чт`о – обещание это?!..

Взгляд такой вот –

как дуло двустволки:

Начиналась охота на волка,

А вернее сказать, на волчиху...

И хлебнула ж я, Господи, лиха!

 

Вместо хлеба давали мне камень,

Обносили в засаде флажками.

И, случалось, от пропасти в шаге я

Проходила, того не заметив.

И за то благодарна я Ангелу,

Что держал он меня на примете.

Знать, хранил меня Бог для чего-то,

Для Ему только ведомой миссии.

Не расстанусь, пройдя то болото,

Я с небесными звёздными высями.

А тогда… Как мне вынести, Боже?!

Я к груди прижимала иконку,

Повторяя: «Нет! – нету больше

У меня моего ребёнка»…

 

…И не будет его, дорогого…

А другой мне просто не нужен –

Не хочу, не желаю другого…

Сердце я несу – всё тому же…

И кладу на плиту гробовую,

На могилку пасхальным яичком…

Может, ветер о т т у д а подует,

Милый образ навеет в обличье

Полнокровном, живом – не плоском,

Как на камне, и с тёплым телом…

Только встала она берёзкой

У надгробия – белой-белой…

……..……………..

 

…Можно ль мира благополучие

Нам устроить слезинкой ребёнка? –

Вопрошал нас философ по случаю

Рассуждения очень тонкого.

 

Не слезинка тут – кровь невинная…

Двадцать лет уж прошло –

не месяцев,

М`ука в душу сошла лавиною

И в мук`у – ну, никак – не мелется!

 

Горе коршуном сердце терзает,

И оно содрогается, корчится...

Боль одна мне уста отверзает,

Я – Кассандра! Правды пророчица,

Той, что знать не хотят – и не знают.

 

Говорят, если кто потеряет

Душу близкую, что погубят,

Сам – убьёт он! И путь ему к раю

Не укажут архангелов трубы.

 

Но, в безумстве, ничьё я покуда

Бездыханным не сделала тело.

И всегда, и везде, и повсюду

Предо мной – лик лебёдушки белой.

 

Боже праведный, дай мне знание,

Как в земном аду можно выстоять?!

Обречённая на заклание,

Здесь душа не выживет – чистая.

 

Неужели власть тёмной силы

Выше нежели – Силы Чистой?

Это видеть мне – невыносимо!

Сила Чистая, выстой, выстой!

 

И скажи, скажи, что же делать

Не смирившейся – мне – с утратой,

Чтобы стаю ту оголтелую –

Вон! – и не было б ей возврата?!

 

Для чего мы живём, ответь мне

(Не унять это в сердце жжение),

Если гибнут и гибнут дети?

Нет, выходит, у нас продолжения…

 

Вот глазами гляжу провидицы:

Всё длиннее к Богу та очередь –

Не увидеться, не приблизиться –

Сыновья там наши и дочери…

Вижу я: в путь последний котомки

Собирают досрочно потомки…

 

Дальше крест свой

несла б я в натуге,

Если б только было позволено

Мне страдать за себя и за други –

За подруг моих всех

обездоленных –

Тех, которые горя хлебнули,

Что не дай никому…

Так вот попросту:

От ножа – тот, а этот – от пули,

Ну, а те – загинули в пропастях –

В жизни стылой

и в «точках горячих»,

В кабаках или на панели.

И что видим сегодня «по ящику» –

Лишь цветочки ещё, в самом деле…

 

Или плохо мы молимся, каемся?

Иль не верит Господь покаяниям,

Коль о трупы детей спотыкаемся?

Что за век такой окаянный?!

 

Нам, приличным,

порок стал привычным,

Мы давно уж заловлены в сети им.

И на площади на столичной

Геи празднуют гадово сретенье…

 

Это что же за время приспело?

Хоть на пашне,

хоть в мире учёном –

Всюду, всюду –

не место нам, б е л ы м,

Только стая та – хищная, чёрная!

 

Я несла бы свой крест безропотно,

До порога самого вечности,

Если б их, кто –

звериными тропами,

Тем свести на тропу человечности.

 

Только души те – беспросветные,

И из них там витийствуют многие,

Где народу духовную смету

Составляют на жизнь – убогую!

Пусть и с храмами –

пустопорожнюю.

Потому, безутешная, сетую

И с себя вновь сдираю кожу я…

 

Распроститься б уже

с этим миром…

Ввысь лечу, чтобы ярое Солнце

Выжгло сердце мне,

горестной, сирой.

Мрак – пусть

кровью моей зальётся!»…

…………………………………..

 

…Просмотрела Ворона листочки,

Что-то там ещё нацарапала,

Попеняла себе: «Ну, и почерк!

Как ворона водила тут лапою…»

 

Собралась писанину поправить,

И – схватилась за сердце…

Вот нате вам!..

А очки в блестящей оправе

На столе – точно плуг с рукоятями.

 

Перед взором её помертвевшим

Всё бежали борозды-строчки…

И подумалось ей: в мире здешнем

Надо ставить последнюю точку…

 

Перед тем,

как ей в Путь отправиться…

 

Уж вовсю разгорелась зорюшка.

И поплыло по воздуху парусом

Её белое-белое пёрышко…

 

В небе синем люди заметили

Розоватое лёгкое облако

С очертаньями белой лебеди,

Что не таяло долго-долго так…

 

*Ссылка на произведение А. Грибоедова «Горе от ума» (прим. авт.).

**Реминисценция из Бальмонта: «Будем как солнце!» (прим. авт.).

***В советское время журналистов называли «подручными партии» (прим. авт.)

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.