http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Кавказский пленник с Киевской Руси Печать Email

Александр Слепцовский – это имя широко известно в современной украинской журналистике и далеко за ее пределами. А принадлежит оно нашему земляку, коренному грозненцу, в чьей судьбе сплелось все, что выпало на долю сотен тысяч таких же людей, которые в начале 90-х годов были вынуждены расстаться с Родиной и начать новую жизнь далеко от земли своих отцов. Нет, мы не оговорились: Чечня, Грозный для героя нашей встречи это, как и для чеченцев, – тоже Даймохк, ибо тут родился его отец, близкие ему люди. Александром Слепцовским он стал уже в Украине, утвердившись с этим псевдонимом как профессиональный журналист, фоторепортер, писатель, публицист, а в Грозном его многие знали как Александра Горшкова. Впрочем, почему знали? Его таким до сих пор помнят друзья-вайнахи, с которыми он учился, дружил, работал. Да, годы неотвратимо берут свое, забирая молодость, здоровье, силы, но они не властны над тем, что составляет духовный стержень человека, родившегося и выросшего на священной земле вайнахов, независимо оттого, о ком идет речь: чеченце, ингуше, русском… Возможно, мы не все понимаем, осознаем это. Возможно, доля изгнанников дает острее почувствовать, что есть Родина, и сохранить это высокое чувство в своем сердце, как самое дорогое, пронеся его через все жизненные испытания и невзгоды.

Я пленник кавказский...

 

 

Все в жизни прошло – то как боль, то как сказка,

А что-то сверкнуло ненастной грозой…

Но кем бы я ни был – я пленник кавказский,

Плененный горами и горной красой.

 

Ночами глухими ведет меня память

Тропою незримой на вольный простор –

Туда, где алмазные грани сияют

В вершинах заснеженных сказочных гор.

 

И снова я вижу Шатой, Итум-Кале,

Седой Харачой, неприступный Хайбах:

Вайнахские села, вайнахские скалы

Приходят ко мне в опечаленных снах.

 

Нет, я не несчастен – я пленник кавказский!

Пусть кто-то осудит, но кто-то поймет:

Живет моя память навеки в вайнахском

Божественном крае – и там не умрет.

 

 

НОСТАЛЬГИЯ

 

Акварелью рисует лето

Облака безмятежно-нежные,

А мне чудятся в красках этих

Горы сказочно-белоснежные.

 

А мне кажется: степь ковыльная

Убежала в луга альпийские.

А мне хочется: сказка былию

Чтобы стала такою близкою.

 

И почуется в ветре вроде бы

Говорок ручейка хрустального.

Это просто тоска по Родине –

Ностальгия, страна печальная…

 

 

Автор этих поэтических строк, как и опубликованных ранее в предыдущих номерах нашего журнала и вызвавших отклик у читателей, – коренной грозненец Александр Горшков. Недавно ему исполнилось 60: солидный возраст, треть которого – ровно двадцать лет – прошла вдали от тех мест, где он родился и вырос.

Чеченцам хорошо известно, что такое жить без Родины: за годы депортации они вдосталь хлебнули этого «счастья».

А вот как живется без нее тем, кого сорвала с мест не сталинская депортация отдельного народа, а политика совсем недавних лет, обернувшаяся трагедией для людей самых разных национальностей, вероисповеданий, возрастов, профессий? Об этом мы и говорили с нашим земляком, встретившись с ним в интернете.

 

– Александр, что привело Ваших предков на Кавказ? Как и когда это произошло?

 

– Корни моего рода – на далекой Владимирской земле. Сохранилось свидетельство о крещении моего отца: он тоже родился в Грозном, прожил там всю свою не очень долгую жизнь и там же похоронен. Так вот, в том документе сказано, что мой дед был владимирским мещанином. А еще доподлинно известно, что мои далекие предки, включая деда, служили на флоте, были военными моряками, участвовали в крупных морских сражениях на Тихом океане. Один из Горшковых не только служил на легендарном броненосце «Потемкин», но и оказался в числе тех, кто поднял бунт, вызвавший большой политический резонанс в России.

Сойдя на сушу, часть из них стали железнодорожниками, и когда началось строительство «железки» из Москвы до Владикавказа, мой дед со своими братьями перебрался сначала в г. Прохладный, а уже оттуда сам – в молодой Грозный, который уже начинал обретать городские черты, перестав быть крепостью. Здесь он и свил свое семейное гнездо – в поселке Войкова, откуда рукой подать до железной дороги, где он трудился машинистом. По его стопам пошли некоторые сыновья, в том числе и мой отец, связав свою жизнь с железной дорогой. Двое других сыновей стали нефтяниками, а Иван Александрович Горшков был известным и очень уважаемым в Грозном геофизиком.

К слову сказать, прожив с моей бабушкой много лет, они дали жизнь 14 детям. Разве это не подвиг? Правда, семеро из них умерли в младенческом возрасте, а семеро – шесть сыновей и одна дочка – прожили вполне достойную, хотя и не слишком громкую жизнь. Один из моих дядей погиб в 41-м году под Москвой.

Я появился на свет их последним внуком. Неизлечимо больная бабушка – она была глубоко верующим человеком – настояла на том, чтобы меня крестили в церкви: той самой, что и теперь стоит в центре Грозного. А ведь времена были такие, что за каждым, кто ходил в храм, совершал церковные обряды, неотступно следили органы. Но просьба бабушки была настолько сильной, что, переборов все страхи, меня, младенцем, крестили в православной вере. И то, что впоследствии, уже в зрелые годы, я стал верующим человеком, не последняя заслуга моей благочестивой бабушки: в самые трудные моменты я всегда чувствую ее молитвы.

 

– Как так получилось, что Вы не пошли по стопам своих предков?

 

– Насчет моряка скажу откровенно: утюг продержится на воде дольше меня, поэтому к службе на флоте не гожусь. Да, я рос рядом с железной дорогой, каждый день слыша ее ритм, гудки, стук колес, вдыхая ее запахи. Десять лет учился в железнодорожной школе №106. Улица Гоголя, стадион «Локомотив», мост через Сунжу, знаменитый 19-й магазин, Голубинский сад, ДК им. Крупской – самые родные места, знаю там каждый камушек. С точными науками у меня дружба как-то не сложилась, а вот за сочинения время от времени получал похвалы от своей старенькой учительницы Софьи Федоровны Репновой. Уже с восьмого класса подружился с фотоаппаратом – это была простенькая «Смена-2», а с девятого начал печататься: сначала в газете «Комсомольское племя», позже – в «Грозненском рабочем». Женя Грудинин, Виктор Елизаров были моими первыми учителями. Всегда добром вспоминаю еще одного прекраснейшего человека – Сергея Егоровича Евсюкова, он руководил фотокружком в республиканском Дворце пионеров и привил мне настоящую любовь к фотографии, что с годами переросла в профессию. В армии был военкором, потом пять лет учебы на филфаке в ЧИГУ, а уже оттуда, через работу в партийных органах, окончательно пришел в профессиональную журналистику, став главным редактором русского радиовещания. Рядом с профессионалами высокого класса было чему учиться. Григорий Катаков, Полина Стрельникова – их голоса, выражаясь современным языком, были брендом столицы Чечено-Ингушетии. В одной команде с нами трудились такие асы радиожурналистики, как Виктор Петров, Хасбулат Дачаев, Евгений Максименко, Роза Ляува, Абу Мальсагов.

 

– И что было потом?

 

– А потом было то, что сорвало с насиженных мест тысячи грозненцев, сделав одних беженцами, других изгнанниками, третьих обездоленными. Кто был умнее, практичнее или прозорливее, все продал и заранее перебрался в более спокойные места, наладил там новую жизнь, а нам до последнего не верилось, что может произойти такая страшная трагедия. Хотя все говорило о том, что война – это дело времени. Мои близкие друзья-чеченцы прямо советовали: «Если есть куда уезжать – уезжайте». А куда было уезжать, когда все мои корни в Грозном: родные, друзья, работа, могилы близких людей… Конечно, жила дальняя родня в России, но все наше общение ограничивалось письмами, поздравительными открытками, редкими визитами друг к другу. Поэтому в 1992 году, когда в республике творился уже полный беспредел, оставалось одно: бежать, куда глаза глядят.

 

– Наверное, была родня и в Украине, раз вы перебрались туда...

 

– Нет, в Украине у нас не было ровным счетом никого: ни родни, ни друзей, ни даже хороших знакомых, которые могли бы приютить хотя бы на время. Это сейчас, двадцать лет спустя, у нас уже есть родня, много друзей, даже родные могилы, а тогда не было никого.

Если ответить кратко, то очутились там потому, что оказались ненужными на своей исторической родине. Вспоминаю, сколько мы помыкали горя по российским городам в надежде найти приют, но везде перед нами лишь разводили руками. Я не мог понять: неужели мы никому не нужны? Жена моя – врач, с нами двое детей, мать-фронтовичка – мы теснились по комнаткам без всякой надежды обрести пристанище. Доводилось слышать в свой адрес и такое: «Какой ты русский? Ты настоящий чурка! Понаехали тут…». Признаюсь: в новой среде, вырванный из привычного круга общения, я тоже не ощущал себя русским, тем паче – увидев собственными глазами то, что вообще было немыслимым для жизни среди вайнахов. Меня поразило жуткое пьянство, тотальное растление, отсутствие всякой морали: дети матерились в присутствии родителей, те вместе с детьми пьянствовали, никакого уважения к старшим, попрание всякой чистоты в отношениях. Я увидел разоренные храмы, на их стенах грязные рисунки, слова, глумление над святынями. Это было настолько дико, что я сказал себе: пусть буду последним «чуркой», но не стану таким русским. А вскоре произошло знакомство с одним человеком, который, глядя на наши скитания, посоветовал поехать в Украину. И мы поехали: не зная куда, без всякой надежды.

Правду говорят: в нашей жизни нет ничего случайного. То, что нам кажется случайным, у Всевышнего глубоко промыслительно. И когда мы приехали в Украину, то встретились еще с одним украинцем, о котором хочу рассказать особо. Сам он с Западной Украины, как раз с тех мест, где всех, кто там родился, советская власть клеймила позорным словом «бандеровец». И вот именно этот человек проявил к нам великое сострадание, принял деятельное участие в нашей судьбе: помог с жильем, работой, детишек определил в садик. Украинцы, пережившие страшную трагедию Голодомора и унижений, умеют чувствовать беду другого, готовы поделиться куском хлеба. Пусть простят меня русские собратья, но Украина сохранила больше благочестия, здесь крепче семейные устои, крепче вера.

Кстати, в судьбе родного деда моей жены удивительным образом сплелись Украина и Чечня. Он тоже родом с Западной Украины. В 30-х годах, когда свирепствовал Голодомор, их семья перебралась на Кавказ, в Грозный, где дед – тогда еще совсем мальчишка – попал на воспитание к чеченцам, принял веру вайнахов, мусульманское имя, пережил сталинскую депортацию, служил на ответственной работе и похоронен в Алдах: Межид Асабов. Мы всегда общались с нашими чеченскими родственниками. И в самый трудный момент Украина отплатила нам добром за то добро, которое в свое время Чечня проявила к украинцам. Так тут и остались.

 

– И где же теперь живет наш украинский вайнах?

 

– Недалеко от Черкасс. Самый центр Украины. «Центрее» не бывает. Исторические места: прежде всего, красавец Днепр, причем как раз в том месте, о котором классик писал, что здесь не каждая птица долетит до другого берега. Не менее живописные речки Рось, Росава, знаменитый Холодный Яр, гетманская столица Чигирин. Отсюда берет свое начало не только Киевская Русь, но и весь русский этнос – россы, русская культура, русское Православие. Здесь родился Тарас Шевченко, здесь поднимал казаков на освободительную борьбу против поляков Богдан Хмельницкий. Это земля Максима Зализняка – такого же легендарного народного мстителя, как и наш Зелимхан Харачоевский. Вокруг – удивительно красивые, поэтические места, вдохновлявшие бывавших тут Чайковского, Пушкина. А в здешних лесах растет полно – не поверите! – черемши. Но украинцы называют ее «леверда» и собирают, когда она уже пробилась из-под снега. Заходишь в лес – и такой пьянящий, такой родной запах!

 

– На Родину не тянет? Все-таки двадцать лет вдали от родных мест…

 

– Тянет – не то слово. Только теперь я понимаю, как тяжело было вайнахам, как тяжело было русским эмигрантам, которые остались без родных очагов. Последний раз я был на Родине в 1996 году: хотел увидеть родной город, поклониться могилам предков. Но дальше Слепцовской поехать не получилось: в полном разгаре шла война, я видел ее зарево там, где остались развалины Грозного, слышал, как «работали» бомбардировщики и «грады» в направлении Бамута. В Слепцовке я встретил Пасху с очень дорогим мне человеком: настоятелем местной церквушки отцом Петром Сухоносовым. Он был моим духовным отцом и наставником, научив православной вере. Его жизнь – в высшей степени скромная, праведная, воистину святая – оборвалась трагически: в 1999 году его выкрали прямо из храма, где он прослужил почти сорок лет, увезли куда-то и замучили пытками и голодом. Произошло то, о чем он сам прозорливо предвидел, обронивши как-то грустную фразу: «Мои косточки птицы разнесут…». Его тело так и не найдено. Кому стал неугоден 70-летний старик, к которому с уважением относились все: и христиане, и мусульмане, называя его «русским муллой»? На такое зверство могли отважиться люди без всякой веры, страха Божьего и совести. Настоящие нелюди. В память об этом пастыре я взял себе журналистский псевдоним Александр Слепцовский, с которым утвердился в современной украинской журналистике.

 

– А легко ли было утвердиться там?

 

– Чтобы получить признание, в любом деле нужны упорство и труд. После переезда из Грозного я выпал из своей профессии на семь лет, а за это время журналистика сделала колоссальный рывок в новых технологиях: появились компьютеры, интернет, электронные СМИ, цифровая фотография, и все это пришлось осваивать, причем – не на любительском уровне, а в совершенстве. Основательно выучил украинский язык: не владея свободно «державною мовою», не добьешься ни признания, ни успеха. Работал в разных медиа-проектах, редактировал городскую газету, сейчас сотрудничаю с некоторыми интернет-изданиями, реализую себя как фотохудожник, фото-дизайнер, пишу книги. Несколько книг, что вышли в свет здесь же, в Украине, написал на русском языке, чтобы они попали и к российскому читателю. Кроме «Кавказской Голгофы», посвященной жизни слепцовского пастыря, особенно дорогой для меня стала психологическая повесть «Репортер», написанная в соавторстве с молодой чешской писательницей Шаркой Кракоровой-Паюрковой – дочерью известного в Моравии писателя Драгослава Паюрека.

У меня в Чехии много друзей, я очень люблю эту страну, общаюсь по-чешски. И вот когда заходит разговор, откуда я родом и что пришлось пережить, европейцам трудно понять, что это была за война, зачем нужно было уничтожить огромный город, пустить по миру тысячи людей. Во имя чего? Так родилась идея нашей книги, где судьба сводит двух главных героев – коренного грозненца, фоторепортера Алексея, и чешскую медсестру Марту. В общении та никак не может понять, что терзает душу Алексея, не дает ему покоя ни днем, ни ночью. И вдруг она начинает видеть его сны, а в тех снах – Родину своего друга: руины Грозного, реалии той страшной войны, страдания обездоленных людей… Сейчас мы работаем над переводом этой книги, чтобы издать ее в Праге для чешского читателя. К ней есть большой интерес.

 

– И все-таки – кем Вы чувствуете себя в Украине?

 

– Для начала я скажу, кем воспринимают меня мои друзья, знакомые: чеченцем. Украинская логика очень проста: раз из Чечни – значит, чеченец. Переубеждать – пустое занятие. Пусть будет так. Наоборот, я чувствую ответственность за каждый свой поступок, за каждое слово, ибо за всем этим – прежде всего – авторитет моей Родины. По моим словам, поступкам, моему отношению к людям, к делу судят о вайнахах, вайнахском крае. Когда мы жили в селе, к нам часто направляли нуждающихся людей: «Идите вон в ту хату, там чеченцы живут – они помогут». Поэтому стараюсь, как говорится, держать честь нашего «Даймохк», не ронять ее. И когда слышу в свой адрес: «Где Чечня – там полный порядок», «На Чечню можно положиться», то испытываю гордость за наш край. Значит, не зря прожил там сорок лет. Уже из уст некоторых своих украинских коллег частенько слышу «фирменную» чеченскую фразу: «Къамел дац!», когда те хотят подчеркнуть, что порученное дело будет обязательно выполнено. Многим друзьям пришлась по душе доселе им неведомая чеченская музыка, приходят, чтобы послушать, переписать ее. Просят рассказать о нашем крае, вайнахских традициях. Рассказываю не только им, но и своему сыну. Когда он родился – а это произошло незадолго до нашего отъезда из Грозного, друзья-чеченцы позвали меня к себе в горы, чтобы поздравить и разделить радость. И вот, помню, сидим на берегу Аргуна, рядом с Итум-Кале, и они говорят: «Ты наш кунак, мы твои братья. Мы не знаем, какое имя ты решил дать своему сыну, а для нас он будет Ламаро. Так ему и передай, когда вырастет. И пусть никогда не забывает, что он тоже горец, а горы всегда придут ему на помощь в трудную минуту». И сын, хвала Всевышнему, вырос настоящим Ламаро, сейчас он инженер-программист, очень востребован на разных работах. Теперь жду, когда надумает жениться, чтобы позвать своих братьев-вайнахов на свадьбу.

А моя память осталась там, где все мои корни. Благодаря интернету и сотовой связи, удалось разыскать дорогих сердцу людей: моего университетского учителя Ваху Тимаева, бывших однокурсников Мусу Халидова, Шарпуди Эльмурзаева, известного чеченского художника Саид-Эми Эльмирзаева, Супьяна Тепсаева из Шатоя. Теперь постоянно общаемся, держим связь.

 

– Александр, когда мы увидим Вас на родной земле?

 

– Есть такое благочестивое предание, поверье: когда человек покидает эту жизнь, его душа какое-то время посещает те земные места, к которым была больше всего привязана. Я знаю, что моя душа, прежде чем уйти в вечность, обязательно посетит наши горы, вековые башни. Я влюблен в наш край, и потеря его стала для меня самой большой жизненной трагедией. Но возврата назад нет. Уже не те годы, да и некуда возвращаться: вырос новый город, пришли новые люди… Хотелось бы, конечно, увидеть СВОЙ Грозный: родные улицы, парки, родную школу. Ничего этого уже нет, а то, что на их месте, пусть наполняется теплом грозненцев. Дух города – это не камни, а прежде всего – люди. И пусть они никогда не узнают того, что выпало на нашу долю.

Я храню у себя частичку вайнахской земли: камушек с берега Аргуна под Ушкалоем. Когда мне становится особенно больно, когда тоска переполняет душу, я беру этот камушек в руки – и он меня согревает. И я снова чувствую себя тем, кем был и останусь навсегда: кавказским пленником, чье сердце и память живут в горах нашего прекрасного вайнахского края.

 

Беседовала Лула Жумалаева

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.