http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Взрослое детство Печать Email

Роза Орстхо

Сепият осталась вдовой в свои неполные семнадцать лет с полугодовалым сыном на руках. Родственники мужа не гнали её, но особо и не церемонились, намекая, что, если надумает уходить, – сына оставит: ни с чем пришла, ни с чем и уйдёт. А пожелает, может остаться и, как предписывает Коран, будет кормить сына грудью до 2-х лет.

Сепият понимала, в этом вопросе ей нет ни помощников, ни защитников ни со стороны родственников мужа, ни со стороны родительского дома. Таковы законы.

...Супьяну уже 14 лет. Не смогла-таки Сепият расстаться с сыном, как ни уговаривали ее домашние вернуться в родительский дом и выйти замуж.

Так и жила молодая женщина в доме родственников мужа на правах то ли наёмной работницы (ялхо), то ли падчерицы. Почти вся домашняя работа на ней: скотина, огород, уборка, стирка. Это не считая, что со свёкром – на сенокос, со свекровью – на прополку, с золовкой – за водой на речку или к роднику, с младшим деверем – на пастбище, очередь  (раг1) отрабатывать, сельское стадо коров пасти.

Сын помогает, как может. Как бы ненароком, у реки встретит, тяжеленные вёдра донесёт, домашнюю скотину напоит-накормит, в коровнике приберёт. Дед недовольно ворчит: не мужским делом внук занимается.

Общеизвестно – труд облагораживает, но чрезмерный труд калечит. Смотрит в зеркало Сапият и себя не узнаёт: от уголков глаз веером морщины разбежались, в тёмные косы серебристые нити вплелись.

Беда случилась однажды зимой. Недаром в вайнахской пословице говорится: «Где тонко, там и рвётся». Сапият подняла мешок с кукурузой и от резкой боли в спине упала. Долго уговаривал свёкор сельское начальство дать разрешение на вывоз снохи в больницу в с. Урус-Мартан, клятвенно заверяя, что к вечеру вернётся в село непременно. За это разрешение пришлось заплатить самым жирным бараном. Супьян с двоюродным братом в это раннее утро в лес за черемшой ушли, тайком, минуя посты солдат.

В селе уже вторую неделю на постое почти в каждом доме солдаты стоят. Февраль 1944 года. Кровопролитные бои идут на Украине, в Белоруссии, на Ленинградском фронте. Что делают солдаты в глубоком тылу, на Кавказе? Никто не озадачивал себя этим вопросом, хотя глубоко где-то у каждого: «Это неспроста!»

Как никогда холодна и обильна снегами эта зима на Кавказе: вьюжит как-то не по южному. В селе новые порядки. Только с особого распоряжения военного коменданта разрешён выезд из села. Ни на свадьбу, ни на похороны к родственникам – даже в соседнее село – съездить, ни дров привезти. Все въезды и выезды заблокированы. С чего бы это?

А село живёт своей обычной жизнью. После вечернего намаза, старики, как и прежде, собираются в центре села. Постоят, опираясь на суковатые палки, отполированные натруженными, мозолистыми руками за многие годы жизни. Говорят негромко, неторопливо, учтиво, не перебивая друг друга. А вклинившись ненароком в разговор, извинятся непременно:

– Бехк ма биллалахь. Хьай дош диц ма делахь.*

Поговорят о «том», о «сём», а в целом – ни о чём (новостей-то извне никаких), и разойдутся, радушно приглашая друг друга на чай. Ни один из стариков не касался в разговоре того, почему молодые, хорошо вооруженные и экипированные солдаты не на фронтах, а у них в домах.

Кто мог знать тогда, что судьба народа была предрешена ещё в октябре 1943 года? Решение это было подкреплено соответствующим постановлением Совета Народных Комиссаров от 14 октября «О депортации чеченского и ингушского народов». И полная регистрация чеченцев и ингушей по всей республике в июле 43 года проводилась не просто так.

А между тем сердобольные женщины подкармливали солдат домашней едой, кто кукурузным чуреком с кислым молоком или солёным сыром, фасолевым супом или сытной кашей из пшеничной муки с топлёным маслом. В иных домах и последнюю курицу резали. Особенно жалко юнцов, оторванных от родительского дома, от тёплых материнских рук. За три с половиной года эта проклятая война поглотила тысячи и тысячи мужских жизней, не щадя ни старого опытного бойца, ни юнца новобранца. Материнские сердца готовы обнять любого ребёнка, даже иноверца.

…Вспомнилось сейчас, как много лет назад, где-то в годах 80-х, ещё до распада СССР, возвращаясь поздней ночью с работы домой, моя мама привела с собой, видно по всему, хорошо подвыпившего молоденького солдатика родом из какой-то русской глубинки. Привела, накормила и уложила спать. Нашла она его на трамвайной остановке в центре города, никак не мог тот сообразить, в какую сторону ему ехать, по причине нетрезвости. Довольно холодно, февраль всё-таки, как и тогда, в далёком роковом 44-м. Солдатик чуть свет убежал, даже не попрощавшись. То ли стыдно было, то ли, проштрафившись (вовремя с увольнительной не вернулся), хотел поскорее попасть к себе в часть. В черте города этих воинских частей Грозного тогда было хоть пруд пруди.

Потом я часто вспоминала этого солдатика и внимательно всматривалась в лица, особенно контрактников, ведь лет семь прошло, не меньше. Может, тот – повзрослевший уже – юнец-солдатик вернулся в Чечню на БТРе... Именно он рушит из танкового орудия мой дом, гранатомётом выбивает двери квартиры моей сестры или брата, забрасывает гранатами подвал дома моей матери, когда-то холодной февральской ночью приютившего его. Пусть на одну ночь. Но он ел хлеб-соль в этом гостеприимном доме, он должен был это запомнить.

Супьян, свернувшись калачиком, в старой материнской телогрейке, лежит на топчане, уставившись на догорающие в печи дрова. Он уверен, окажись он дома в нужный момент, ничего с наной не случилось бы.

… Перемахнув через плетень, утопая в мягком, искрящемся под лунным светом, снегу, Супьян двинулся в сторону Урус-Мартана. Дорога юноши лежала к матери, в больницу, и вряд ли кто сумел бы отговорить его от этой безумной затеи. Рискуя получить пулю от ретивого солдата-часового или, заблудившись, замёрзнуть (ведь километров девять без малого идти глубокой ночью, по, заносимой небывалым снегопадом еле заметной дороге), Супьян всё дальше уходит от родного села. Как оказалась потом, он уходил из него на долгие тринадцать лет.

Никогда не приходилось Супьяну бывать в одном из самых больших сёл Чечено-Ингушетии, где и была районная больница, но какое-то чутьё привело его прямо во двор этого здания под самое утро. Огромное село гудит, как пасека летом, лай и визг собак, вскрики и плач, выстрелы.

По двору больницы снуют солдаты, покрикивая на закутанных в одеяла полураздетых людей. Некоторые из больных в тапочках, а кто просто в калошах. Из распахнутых настежь дверей больницы, как тени, выходят всё новые и новые группы людей, поддерживая друг друга.

Мальчик остолбенел. Что происходит? Сердце забилось быстро, тревожно. Расталкивая всех, Супьян бросился в глубину коридора, повторяя:

– Где нана? Ты знаешь, где Сепият?

Люди в белых халатах с застывшими расширенными глазами, смотрящими в никуда, на вопросы Супьяна не отвечают, молча отводят его руки, когда тот хватает их за полы халатов, рукава. Приплюснутые к стенке узенького коридора, они безмолвны, как каменные башни. Юноша мечется по коридору, заглядывая во все палаты:

– Нана, нана, Сепият!..

Помощь пришла неожиданно. Беззубый старик, без шапки и в шерстяных носках, без обуви, как многие, укутанный в одеяло, молча взял его костлявой рукой за локоть и подтолкнул к одной из дверей. Мальчик сразу же встретился взглядом с такими родными, запавшими, ставшими совсем тёмными на бледном лице, глазами. Белые волосы слились с белизной больничной подушки.

– Алхьамдулиллах1, я тебя нашёл, – выдохнул Супьян.

Юноша совсем не воспринимает происходящее, не понимает, что от него хотят эти солдаты, прикладами автоматов оттесняющие его от кровати матери, которую он, слава Аллаху, только что нашёл.

– Это мой нана! – снова и снова твердит он, хватая Сепият за руки.

– Бери свой «нана» и на выход!

Они не шутят! Это что-то очень серьёзное, иначе, почему больных людей чуть свет подняли с тёплых постелей, полураздетых выгоняют на мороз и грузят в машины?

Сепият понимает, надо встать, во что бы то ни стало. Надо идти, идти обязательно. Но таких сил у неё нет.

Супьян не из cлабых. На сельских скачках приходил не последним; борясь с ровесниками, чаще выигрывал; тяжёлые камни на спор с друзьями поднимал. А по вёрткости и сноровке – один из первых среди мальчишек своего куьпа*. В храбрости мальчишке тоже не откажешь. На спор с взрослыми парнями в полночь  один ходил на кладбище, а в доказательство того, что он там был, в условленном месте свою шапку оставлял. Это забава такая тогда у молодёжи была, проверка на храбрость и зрелость.

Став взрослым, Супьян, вспоминая то раннее утро среды 23 февраля 1944 года, до сих пор не понимает, как ему, мальчишке, удалось поднять с кровати и на спине донести мать до старенькой полуторки. Тогда он этой трагической для вайнахов даты не помнил, да, скорее всего, и не знал. Но теперь эту дату хорошо знают и помнят его дети и внуки. Будут помнить потомки всегда и эту историю жизни своих предков: среду холодного февральского раннего утра сорок четвертого года; долгую дорогу в двадцать дней – без конечной остановки – для тысяч вайнахов; тринадцать бесправных лет  целого народа.

…Так они с матерью оказались в скотском вагоне страданий и скорби, без вещей, без тёплой одежды, еды, и – по большому счёту – без надежды выжить. Но судьба оказалась милостивой  к ним. Соседом по нарам у них оказался одинокий парень из ингушского села Плиево Аюб с довольно увесистым рюкзаком, набитым едой, которую ему собрала жена, когда он отправлялся в Грозный, на поиски работы.

Видя, что больной женщине и её сыну грозит неминуемая смерть от голода, юноша делился с ними едой, укрывал своим овчинным тулупом больную Сепият. Несмотря на разницу в возрасте, юноши подружились и поддерживали друг друга все 13 лет высылки.

Их вагон отцепили от эшелона на тупиковой станции «Чулак-Тау», в километрах ста от города Джамбула. Хоть и оторваны они от родных и близких, но достался им по меркам спецпереселенцев не самый плохой район Казахстана, в смысле климата. Казахстан южный, климат резко континентальный, а это значит – зима хоть и холодная, но лето очень жаркое, растёт и вызревает всё: от сахарных арбузов и медовых дынь, до рассыпчатой картошки и сладкой оранжевой тыквы. Фасоль, кукуруза, помидоры и огурцы растут тоже. Как известно, науку выживания наш народ усваивал столетиями в тяжёлых природно-географических и социальных условиях, нескончаемых войнах с завоевателями. Проблема – вода. Её не хватает катастрофически.

И ещё раз повезло Сепият и Супьяну. Комендатура поселила их в доме Бекмухамбетовых. Казахская семья из двух человек: муж и жена. Вернее, сейчас семья состоит из двух человек. Когда-то в этом домике их жило семеро: родители, две дочери, три сына. Обе дочки вышли замуж, старшие сыновья всё ещё на фронте, а младший сын Мамажан уехал учиться в Алма-Ату и дома бывает только на каникулах.

Глава семьи Ержан и его жена Жания оказались очень добрыми и сердобольными людьми. В доме всего-то две комнатки, но гостеприимная семья охотно поселила в одной из них Супьяна с больной матерью. Тут не сработала пропаганда по созданию общественного мнения среди населения о вайнахах как о народе-предателе, народе-бандите. Как могут больная, немощная женщина и худенький подросток быть пособниками фашистов и головорезами? Через какое-то время обладающий острым умом, любознательностью и феноменальной памятью Супьян начнёт сносно говорить на казахском языке, и полное взаимопонимание и привязанность придут сами собой.

В первый день приезда Супьян и Сепият были просто ошарашены, когда увидели, что, как и они, хозяин и хозяйка дома делают намаз, перебирая чётки, читают аяты* из Корана. Оказывается, они тоже, как и вайнахи, исповедуют ислам, мусульмане. Да и обычаи во многом схожи с чеченскими и ингушскими: гостеприимство, почитание старших, родителей.

Жания никогда не замесит теста, не сказав «Бисмиллах1и рахьмани рахьийм», Ержан никогда не встанет из-за стола, не произнеся традиционного «Алхьамдуллилах1!». У казахов, как и у вайнахов, имя новорожденному даёт старший в доме или уважаемый среди родственников и сородичей человек. Почти все имена значимые, несут информацию, содержат характеристику человеческих качеств. Много имён у вайнахов, как и у казахов, образованы от названий птиц, цветов, предметов окружающей жизни, что  говорит об особом отношении к природе: Шовда, Седа, Полла, Леча, Кхокха, Кюра*. Так же, как и мы, дают детям имена, обозначающие желаемые им в жизни качества: Ваха, Яха, Деши, Дети*. Именно тогда заинтересовался антропонимикой Супьян и часто донимал своих сверстников – казахов, балкарцев, курдов (даже пленных японцев, строивших дорогу к Кара-Таускому химкомбинату) – расспросами, как переводится то или иное имя с их родного языка. С удивлением узнал, что имя соседского  карапуза Тохтара означает то же самое, что чеченское имя Висит, а племянница Жании Алтын – тёзка его собственной бабушки Деши. Оказалось, имя хозяйки дома означает «милая душа». Но её муж, вместо Жания, как бы в шутку, будучи человеком жизнерадостным, с большим чувством юмора и, по всему видно, испытывающий очень нежные чувства к своей и на самом деле очень милой жене, называет её Кунке – «солнышко моё». Супьян ни разу не слышал, чтобы Жания называла мужа Ержан, что значит «смелый», хотя с точки зрения Супьяна это вполне достойное для мужчины имя. С её легкой руки, за ним навсегда закрепилось нежное и такое тёплое, даже на слух, имя Ахат, то есть, «единственный».

Благодаря этой семье, Сепият и Супьян пережили эту очень тяжёлую для многих спецпереселенцев зиму. И живы они остались, по большому счёту, благодаря Ахату и Жании.

Сын Мамажан, имя которого переводится с казахского как «опора родителей», приехав на каникулы, заготавливал дрова на зиму, вместе с отцом косил сено для  домашнего скота, помогал отцу и матери ремонтировать крохотный родительский домик и глинобитный забор, духан вокруг него, приводить в порядок хозяйственные постройки. Можно только удивляться точному попаданию при выборе когда-то, при рождении, имени этому юноше. Родители очень гордятся своим сыном, будущим врачом. Очень коммуникабельный Супьян сразу же подружился с Мамажаном и с удовольствием помогал ему во всём, тем более что вся эта работа была знакома ему с раннего детства. А Мамажан в свою очередь, как мог и как умел, пытался помочь больной Сепият: внимательно осматривал, давал рекомендации Супьяну и своей матери по уходу за больной, из Алма-Аты привозил какие-то мази и лекарства.

…Пройдёт какое-то время, Сепият всё-таки встанет на ноги и даже выйдет замуж с лёгкой руки сына Супьяна и его друга Аюба. А было это так. О своих переживаниях по поводу состояния здоровья матери Супьян часто говорил своему другу Аюбу. И вот однажды Аюб то ли в шутку, то ли всерьёз сказал:

– Слушай, давай выдадим Сепият замуж!

Супьян даже обиделся за неуместную шутку друга, но мысли его всё чаще возвращались к этому разговору.

Серьёзно задуматься над предложением друга Супьяна заставило одно обстоятельство. Однажды в посёлок привезли несколько чеченских семей из Акмолинской области, посёлка Акколь. Среди них оказался и их односельчанин Дауд. Когда-то, лет 17 назад, он с серьёзными намерениями ухаживал за совсем молоденькой Сепият, но её засватали и выдали замуж за будущего отца Супьяна – Салмана.

Дауд женился спустя несколько лет. Семейная жизнь длилась недолго. Жена при родах умерла. Умер и ребёнок. На повторный брак Дауд так и не решился.

Дауда уговаривать не пришлось. Сложнее было найти подход к Сепият, которой даже разговор о каком-то замужестве показался диким в её годы (а было ей всего-то 32 года), да в её положении. Но у Супьяна и примкнувшего к этому заговору и подавшего эту идею Аюба было миллион аргументов «за».  А закончилось всё, как сейчас говорят, «хеппи-эндом»…

Однажды вечером, сидя под окнами своего барака, греясь на весеннем солнышке, неразлучные друзья Супьян и Аюб увидели женщину, судя по авоське с четвертинкой чёрного хлеба, возвращающуюся из поселкового магазина. На женщине белое штапельное платье в яркий редкий цветочек, на голове – крепдешиновый платок цвета спелого абрикоса.

– Кто это? – Аюб вопросительно смотрит на друга.

– Это кто? – округлились глаза Супьяна.

Супьян и не подозревал, что его мать Сепият была просто красавицей.

…Ахат и Жания всю свою нерастраченную родительскую любовь к детям, которых не было рядом, перенесли на Супьяна, что последнего очень смущало. Он-то считал себя уже взрослым.

Позже, уже получив комнату в бараке в самом посёлке Чулак-Тау, расположенном по другую сторону речки Таласски, Супьян часто прибегал сюда в аул к Жании и Ахату помочь в чём-то, просто поболтать, передать привет от всё ещё не встающей с постели Сепият.

Жания тоже нет-нет придёт навестить больную Сепият, да не с пустыми руками. Зная, как голодно живётся Сепият и Супьяну, она всегда приносила им небольшой хлеб – нан, испечённый в казахской печке – тандыре, прожаренные в масле золотистые боурсаки из дрожжевого теста, комочки засушенного творога, курта или баночку кислого молока, айрана, зажаренную в курдючном сале до красноватого цвета пшеницу или сарысу, который ещё казахским шоколадом называют. Это лакомство никакого отношения, конечно же, к шоколаду не имеет, но его по-другому и не назовёшь.

Сарысу делают из сыворотки. Не раз наблюдал Супьян, как Жание уваривала в казане на очень слабом огне до густоты сыворотку и делала из этой массы плиточки. Мальчик  и сам  любил помогать мягкой улыбчивой хозяйке дома готовить какое-нибудь казахское блюдо, но ни за что не признался бы в этом ни одной живой душе. Засмеют. В отличие от азиатских, арабских и мужчин других народов, вайнахские мужчины считали это неприемлемым для главы семьи, её защитника, её добытчика, и никогда не занимались этим. Очаг и всё, что с этим связано, – сфера деятельности женщины, хозяйки дома, исключая заготовку топлива для этого самого очага.

В день, когда Жания приходила в гости, в семье был настоящий праздник. Тогда Супьян звал своего друга Аюба, и они с Сепият щедро делились всем, что послал им Бог, руками Жании. А комнату они получили благодаря Ахату. Зять Бекмухамбетовых работал в комендатуре. Ахат сам смастерил для них маленький дастархан* и несколько табуреточек. Кое-какую домашнюю утварь, подушки, набитые шерстью, стёганые лоскутные одеяла и кошму, коврик из вяленой шерсти, дала Жания. Так у Супьяна и Сепият появился свой дом. До этого у них, кроме изношенной, застиранной, залатанной одежды, не было ничего.

Пока жили у Бекмухамбетовых, по настоянию Ахата, Супьян пошёл в школу имени Сталина. Проучился недолго, неполный учебный год даже. Хотя нравилось мальчику учиться очень. Обучение в этой школе на казахском языке, и Супьян уже прилично говорит на казахском, даже книжки читает. Но не до учёбы было. Стыдно было сидеть на шее гостеприимных, милых людей. Надо было работать, хотя хозяева дома совсем не настаивали, даже наоборот.

Супьяну шестнадцатый год пошёл. Работает на стройке, как  многие сверстники. На окраине посёлка строятся двухэтажные дома для рабочих химкомбината. По мере роста производственных мощностей горно-химического комбината, возрастал приток рабочей силы, соответственно – рос посёлок. А рабочая сила – это спецпереселенцы с Поволжья, Крыма, Кавказа, Ленинградской области, Украины. Если к февралю 1944 года население посёлка составляло несколько тысяч, то к 1949 году оно выросло до 15 тысяч человек. Потом, в 1963 году, посёлок Чулак-Тау получит статус города и станет называться Каратау.

Дома строили кирпичные, и никакой тебе техники в виде подъёмных кранов, экскаваторов и лебёдок, поэтому кирпичи, раствор, весь необходимый инвентарь и стройматериалы носили на носилках по шатким деревянным мосткам аж на второй этаж.

Рядом с Супьяном наряду с взрослыми трудятся такие же мальчишки, как и он, кто постарше, а кто и моложе. Всё это кормильцы семей. Каким-то рано повзрослевшим было детство этих ребят.

Двенадцатилетнему Вахе (Эсембаеву), землекопу, рывшему траншеи под будущие фундаменты домов наравне со взрослыми, меньше четырнадцати не дашь. Ни ростом, ни силой природа не обделила мальчишку. Кто бы мог подумать, что в 1955 году  Ваха станет мастером спорта СССР и будет включён в сборную команду Советского Союза... Многие годы его будут называть «королём помоста». Ещё до этого, в 1954 году, Ваха получит титул чемпиона Казахстана и Средней Азии по тяжелой атлетике.

Будущий известный штангист Ваха менял работу, как будто по принципу, чем тяжелее, тем лучше. Землекоп, ученик столяра, столяр, молотобоец на кузне, а потом и кузнец.

Как то в журнале «Огонёк» мальчик увидел фотографию тогдашнего чемпиона СССР, рекордсмена мира по тяжёлой атлетике, и сразу загорелся желанием попробовать себя на этом поприще. Первый его наставник, Чуликов Магамед, сам увлекался штангой и помогал Вахе усваивать азы нелёгкого спорта. А штангу Ваха смастерил сам, собственными руками, на кузне, где к тому времени уже работал. Так в маленьком посёлке Чулак-Тау, затерянном в казахских степях, у отрогов Тянь-Шаня, началась его дорога в большой спорт.

А начиналось всё с футбола. Создали ребята футбольную команду – интернациональную, разумеется: чеченцы, немцы, балкарцы, карачаевцы, русские, татары, курды. Русские ребята – это потомки репрессированных и сосланных в Казахстан ещё по делу Кирова. Большинство в команде – чеченские мальчишки: Ваха, Султан, Дага, Шудди, Абдулла, Сулумбек, Солса, Хамид, Шаа, Супьян…

Капитаном-наставником ребят в команде был карачаевец Аджиев Назим – фронтовик, кавалер ордена Красного Знамени, спецпереселенец, как и многие фронтовики-чеченцы отозванный с фронта по причине «неблагонадёжности». «Родина-мать», в тяжёлую для страны годину, призвавшая их встать на защиту отчизны, предала их всех легко, несмотря на чины, награды, тяжёлые ранения, увечья и готовность отдать свою жизнь за неё, если понадобится.

Сколько в этой войне за три года погибло чеченцев и ингушей на фронтах, в партизанских отрядах, в подполье, никто не считал. И сколько их, бывших фронтовиков, отозванных с фронтов и переведённых в статус «врагов народа», потом умерло от голода и болезней, – тоже никем не подсчитано. А пропавших тогда без вести ищут по сей день.

Никогда не забуду, как по посёлку ходила маленькая сухонькая старушка Зайдат и собирала окурки. Всем встречным она объясняла, что скоро с фронта вернётся её внук, который, как и все солдаты, наверное, научился курить и папиросы будут ему нужны. Вся семья Зайдат погибла – кто в пути, а кто в первую же зиму – от голода и болезней. Помутившееся от горя сознание несчастной никак не хотело воспринимать, наверное, ещё одно горе – похоронку на внука, полученную уже после гибели всех близких …

…На пустыре, на окраине посёлка, организовывались даже товарищеские матчи, смотреть которые собирались чуть ли не все жители посёлка. А без детворы даже тренировки не обходились. Мои ровесники мальчишки страшно завидовали старшим, 14-16-летним футболистам, которые, вернувшись кто с работы, а кто со школы, устремлялись на пустырь во главе со своим неизменным капитаном. Уже в 1948 году Чулак-Тауская футбольная команда «врагов народа» стала чемпионом Джамбульской области среди сельских команд.

С особого разрешения комендатуры, команду даже вывозили в другие населённые пункты. А выезд в Алма-Ату им был заказан, потому как – спецпереселенцы. Попробуй выехать без разрешения – 20, а то и все 25 лет каторги. Целеустремлённость и воля, фантастическое упорство и трудолюбие в сочетании с такой чертой характера, присущей вайнахам, как яхь*, позволили бы этим мальчишкам достичь определённых высот и в этом виде спорта. Но – статус не тот. Несвобода никогда не может быть двигателем прогресса или достижений, как показывает история.

И, тем не менее, пройдя немалые испытания голодом, холодом, нуждой, болезнями, преодолев комплекс униженного детства, унижения физические и нравственные, наша молодёжь не деградировала, не ассимилировала, не потеряла человеческого достоинства в депортации. Благодаря духовно-нравственному воспитанию в семье (это личный пример старшего поколения), а не в советской школе, она, эта молодежь, поставила своей целью доказать свою состоятельность, нравственность, высокий интеллектуальный уровень, несмотря на бесправность своего бытия.

Идеализировать нашу тогдашнюю молодёжь – значит грешить против истины. Да, бывали столкновения, драки. Когда эмоции и той стороны, и другой зашкаливали, вспыхивали, как искры высокого пламени костра, готовые сжечь и расплавить всё вокруг, в спор вступали более веские аргументы – кулаки. Тогда какой-нибудь пацан со всех ног мчался в посёлок за помощью взрослых.

Вот тут на поле сражения выдвигалась «тяжёлая техника» – матери. Снятыми с головы платками довольно чувствительно они хлестали своих и не своих сыновей – без разбору, кто под горячую руку попадёт. Тогда дерущиеся юноши, с хохотом прикрываясь поднятыми руками, увёртываясь от материнского гнева, разбегались кто куда. Но ни разу не было случая, чтобы уличили нашу молодёжь в воровстве, грабеже и каком-нибудь другом низком проступке, по крайней мере – в нашем посёлке.

В 1944 году в посёлок привезли не более двухсот чеченских семей, около семисот человек. Из них тогда всего несколько человек имели среднее или высшее образование. Пройдут годы, окончив школу, многие мои сверстники, и кто постарше, поступили в вузы (после 1956г.) – кто в Казахстане, а кто уже на родине.

В этом маленьком казахском посёлке росли и взрослели известные спортсмены – Ваха Эсембаев, Кюра Мусаев, Дик Альтемиров; доктор исторических наук, профессор Макшарип Мужухоев; прославленный чеченский гармонист-виртуоз Рамзан Паскаев; заслуженный артист республики Султан Дакаев; кандидат наук, ставший впоследствии министром образования, Султан Мовтаев. Кто-то стал директором крупного завода, кто-то – автором учебников, кто-то – работником министерства, кто-то – заслуженным врачом республики, кто-то – преподавателем вуза. И это не всё. Десятки врачей, инженеров, экономистов, юристов, учителей, отдавшие всю жизнь делу служения своей многострадальной родине, не посрамившие честь своей профессии, своего народа – это мои сверстники, дети униженного детства.

Несмотря на то, что волею партийного руководства страны (официальной идеологией которой был интернационализм), наш народ в одночасье превратился в спецпереселенцев, в изгоя, вайнахи трудились добросовестно, честно, попросту не умея по-другому. Многие даже там, в депортации, как ни странно это звучит, получали за свою работу ордена и медали СССР, потому как не отметить их самоотверженность в труде было просто невозможно. Более полутора тысячи спецпереселенцев получили их за свой доблестный труд, а сорок пять из них были награждены Орденом Ленина. Это те спецпереселенцы, у которых с раннего детства было только право на самый тяжёлый труд или смерть от голода, которые до 1955 года не имели даже паспортов.

Все работали за хлебные карточки… Те же девчонки… Жалко было смотреть, как у Хижан и Маликат, несущих носилки, вздуваются жилы на девичьих руках и тонких шеях. Особенно жалко хромую Хижан. Супьян на ходу подхватывал с их носилок стопку кирпичей или ковшовой лопатой снимал верхний слой раствора и перекладывал на свои носилки. Чем ещё может помочь им Супьян?

Все знали, у шестнадцатилетней Хижан на руках престарелые больные родители: отцу уже почти 80, а матери за 60. Все родившиеся в этой семье дети долго не жили, почему-то умирали. Как будто приходили в этот мир только отметиться, получить имя и уйти в мир иной. Хижан родилась, когда матери было далеко за сорок. Была старшая сестра Баянт, но где она и что с её семьёй стало, они не знали.

Однажды, лет семь мне было, послала меня мама в четверг вечером к старикам, с кастрюлькой только что сваренной домашней лапши из чёрной муки, сдобренной домашним молоком. Ойба и Забу, родители Хижан, всегда рады были видеть меня. Своё право разносить в четверг саг1а* я никому не уступала. На это у меня, конечно же, были свои причины. Как только в четверг вечером я переступала порог их крохотной комнатушки в бараке, дедушка Ойба растягивал, почему-то всегда синие, губы в добрейшей улыбке и хитро подмигивал мне. Это означало одно: у деда для меня что-то есть. Это «что-то» тоже им кто-то приносил, разумеется, а больше и взяться-то было неоткуда.

Совсем небольшое зеленое яблочко, комочек кислого сухого курта или осколочек, ну совсем крохотного, пиленого сахара. Это «что-то» доставалось из-под дедушкиной подушки, набитой сушёной травой. От зелённого яблочка в три откуса даже огрызка не оставалось, осколочек сахара, пока я плелась домой, сам собой – и почему-то очень быстро – таял во рту, а кислым кусочком курта я ещё позволяла себе делиться с младшим братом.

Так вот, несу я кастрюльку, вдыхая вкусный запах ещё тёплой лапши с молоком. Подойдя к бараку, отчаянно колочу голой пяткой по хлипкой фанерной двери комнаты стариков и диким голосом ору:

– Дада, Баба, Хижан, не1 схьаелла*!

Только Хижан открыла дверь, – зацепившись ногой за довольно высокий порог, я со всего размаху, плашмя растягиваюсь в середине комнатки.

Кастрюлька моя отлетает под деревянный топчан, лапша по всему глиняному полу рекой разливается. Я не стала дожидаться ни милой улыбки дедушки Ойбы, ни его хитрых подмигиваний, ни тем более гостинца. Вылетая из комнатки, слышу вслед Хижанины «добрые» пожелания в свой адрес:

– Хьо ма сатта хьала*!

С тех пор миссию носить саг1а по четвергам лучшему своему другу деду Ойбе, скрепя сердце, уступила я младшему брату. Уж очень мне было стыдно показаться на глаза старикам, которые, как я понимаю, в этот вечер по моей вине остались без горячей еды.

А саг1а носить я повадилась к Меспах, которая тоже жила недалеко от нас, в маленьком домике. Меспах – это мать Вахи и Малики. Они тоже были из Грозного, и дети её, как и мы с братом, родились там. Меспах, как говорил наш отец, – очень грамотная женщина. В Грозном работала начальником Горздрава. Что она грамотная, в отличие от нашей мамы, которая даже расписываться не умела, я убедилась сама. Довольно часто заставала я децу Меспах за книгой.

Отец Вахи и Малики Мухтар, юрист по образованию, за год до депортации был арестован НКВД. Кормильцем семьи с двенадцати лет стал Ваха.

Меспах, как и дед Ойба, любила одаривать меня, нет, не вкусностями, а игрушками. Вырезанную из картона фигурку девочки, к которой прилагалась разная одежда из цветной бумаги, даже г1абали, я получила в первый свой приход в этот гостеприимный дом. В следующий раз я получила в подарок мальчика в папахе и черкеске, танцующего лезгинку. Потом флаконы из-под духов то в виде виноградной кисти, то женской фигурки.

Благодаря этим рисованным картонным куколкам, подаренным мне Меспах, я довольно скоро научилась рисовать сама. Сначала эти куклы я использовала, как трафареты. Позже у меня появился целый кукольный театр с фигурками Буратино, Дюймовочки, Золушки, Феи.

Это всё рисовала я сама. В классе, на уроках рисования, когда учитель объявлял конкурс на лучший рисунок, радости моей не было предела. Соперником у меня был только Сулумбек, который мог бы стать действительно хорошим художником, если бы тогда была возможность у спецпереселенца поехать учиться. Жюри – весь класс. Я помню, как к концу урока, разделившись на два лагеря, болельщики метались от моей парты к парте Сулумбека, наблюдая, как мы наносим последние штрихи в рисунках, подбадривая нас и споря друг с другом, чей рисунок краше.

К сожалению, не было у меня героев вайнахских сказок, потому что я не знала даже, как они выглядят. Не было у нас таких книжек тогда и быть не могло по определению, тем более на родном языке, потому как и таких национальностей, как чеченцы и ингуши, официально в Советском Союзе уже не существовало: вычеркнули из справочников и энциклопедий, стёрли с географических карт и глобусов названия не только наших сёл, но и название самой республики.

Всё изданное на вайнахских языках варварски было уничтожено в период депортации, не пощадили даже древние фолианты. Вот только народ с лица земли стереть не получилось. Вместо наших фамилий, имён, отчеств и национальности осталась одна анкетная графа с  тремя словами: «спецпереселенец, враг народа» (даже, если родился ты уже на казахской земле и никто тебя никуда не переселял и лет тебе даже не пятнадцать, а только-только родиться успел).

…А у Маликат другая история. Родители умерли рано – ни сестёр, ни братьев. Воспитывала тётя, старшая сестра матери, Сацита. У Сациты детей не было, овдовела рано, а больше замуж выходить не захотела. Потом взяла на воспитание осиротевшую племянницу. Работать на стройке или химкомбинате ей не позволяло здоровье. С большим трудом устроилась она  сторожем в детском садике, что в центре посёлка.

Как ни тяжела жизнь, ни унынию, ни отчаянию не место в жизни вайнахов. Этот жизненный оптимизм и помогал выжить и выйти победителем из любых, казалось бы, безвыходных ситуаций. Этой жизненной стойкости и мы учились тогда у взрослых, что помогло нам выжить и выдержать все испытания, выпавшие на нашу долю сейчас – на склоне жизни – за последние шестнадцать лет.

… В долгие холодные зимние вечера молодёжь посёлка, как правило, собиралась у кого-нибудь, где хозяйка (пожилая и одинокая) приглашала девушек на белхи*, как когда-то дома – на Кавказе. Под предлогом, что нужно помочь хозяйке теребить шерсть, лущить кукурузу или подсолнухи, засушенные ещё осенью, девушки с радостью летели на огонёк. Так у молодых людей появлялась возможность отвлечься от неурядиц, невесёлых дум о повседневной безрадостной жизни, а главное, пообщаться друг с другом. Собственно для этого и задумывались такие мероприятия. Молодые люди обещали хозяйке на эту ночь обеспечить ее дровами и керосином для самодельных коптилок, если это было зимой. А летом собирали во дворе или у кибитки, если такового (дворика) не было.

Чаще всего собирались у Палады, которая, несмотря на свой далеко немолодой возраст, любила общаться с молодёжью, сама играла на гармонике, знала множество песен, сама сочиняла их. Особенно удавались ей шуточные, вроде частушек. Жила Палада со старухой-свекровью, которая, несмотря на шум-гам и «дым коромыслом», мирно дремала на топчане за спинами сидящих девушек.

В глинобитном домике Палады на самой окраине посёлка всего-то одна комнатушка, но, тем не менее, на крохотном пятачке в середине комнатки молодые люди умудрялись станцевать лезгинку, даже не задев при этом, Боже упаси, партнёршу.

Сидя у противоположной от топчана стены, кто на низеньком стульчике, кто на полене или на перевёрнутом ведре, а кто и просто на корточках, парни успевали и разговоры между собой вести, и одними взглядами и жестами с понравившейся девушкой объясниться, а то и через посредницу, обычно молодую замужнюю женщину, в знак согласия на ухаживания парня, в подарок крохотный девичий кружевной платочек получить. Девушки при этом, смущённо улыбаясь, застенчиво опускали глаза.

Эти платочки девушки уже с лет четырнадцати шили и обвязывали кружевами сами. Кусочки тонюсенького белого маркизета девушки выпрашивали обычно у женщин-портних, которые, чтобы выжить, шили одежду на заказ. Или покупали в магазине, скинувшись между собой. В одном из уголков платочка вышивали инициалы или цветочки, кому как нравится.

Несмотря на свой возраст (56 лет), Палада работает на стройке штукатуром. Дома, на Кавказе, у неё остался парализованный муж, поднять его она не смогла, сил не хватило вынести его из дома и тем более погрузить на подводу. Но у неё хватило сил вынести из дома престарелую свекровь.

 

…Палада умоляюще смотрит на солдат, перебегая взглядом с одного на другого, и молит:

– Адин минот! Адин минот!*

Солдаты, переглянувшись, отвернулись, как бы говоря, делай что хочешь. Палада подошла к кровати мужа. Попыталась ещё раз поднять его. Тот застонал и слабо качнул головой. Женщина провела рукой по безжизненной холодной кисти мужа:

– Къинт1ера валалахь суна, Стаг! Ас Далла каравелла хьо! Далла 1алашвойла хьо!*

Из-под прикрытых век выкатились слезинки и покатились по восковому лицу мужа. Палада всю жизнь помнила, нет, не 35 лет совместно прожитой с мужем, порой далеко не безоблачной, трудной семейной жизни, а эти слезинки.

Вернувшись к подводе с рыдающей свекровью, Палада увидела рядом с ней мешок кукурузы. Это был её мешок. Она узнала его по зелёной заплатке и завязке. Это было их спасение от голодной смерти в долгой дороге на чужбину.

На первый взгляд, Палада очень энергична и жизнерадостна, не потому что у неё не плачет душа по оставленному далеко на Кавказе мужу, замужним дочерям и внукам, адреса которых неведомы ей до сих пор, по единственному сыну, которого она на фронт проводила ещё в сорок втором. А потому, что она уповает на милость Аллаха и знает – без Его повеления не упадёт даже лист с дерева, не засохнет былинка, и поэтому не поддаётся унынию (уныние – великий грех)

И домик свой она построила сама, не из кирпичей, а из глины, замешанной на соломе, выкладывая рядами валики глины друг на друга. Под жарким азиатским солнцем эти ряды высыхали довольно быстро, и тогда приходил черёд следующего ряда глины. Вот так и вырос невысокий, полувросший в землю довольно тёплый Паладин домик.

В бригаде штукатуров, в которой работает Палада, – одни чеченские женщины. Брали их туда охотней, чем других. Уж в мастерстве штукатурки вайнахским женщинам того времени нельзя было отказать. С детства учились этому, помогая дома матерям, повзрослев на белхи у родственников, соседей, друзей.

…Заслышав призывные звуки гармоники, молодёжь устремлялась к окраине посёлка в сторону реки, к домику Палады, в любое время года. Девушки ходили на такие белхи, вечеринки, ловзар только в сопровождении женщин-родственниц или младших братишек, сестричек.

Но было одно «но». В одном населённом пункте Казахстана редко поселяли семьи родственников или даже односельчан. Тонко продуманная стратегия не только физического, но и психологического подавления нации предусматривала такое разобщение близких людей. Однако сталинско-бериевская машина зла не учла менталитета вайнахов. В депортации вайнахи по мере возможности поддерживали друг друга, независимо оттого, из какого села они были родом и к какому тейпу принадлежали.

…Принаряжались девушки в силу возможностей. Маликат по такому случаю просила у подружек – у кого более или менее приличные тапочки, к1архаш, у кого носочки, а у кого косынку крепдешиновую. А единственное домашнее платье (праздничного у неё сроду не было) она успевала после работы постирать и высушить на солнце.

Так как у Маликат нет ни сестричек, ни братишек, она обычно просила на такой случай у моей матери меня «напрокат», в сопровождающие.

Весна. Вечер. Со стороны реки – единственного места в посёлке, где растут деревья, – доносится щебетанье птиц, из аула за рекой – мычанье коров и блеяние коз. Настроение у меня, как и у Маликат, просто отличное, всё-таки люблю я развлечения всякие! И вдруг – вскрик. Маликат сорвала с головы крепдешиновый платок и зарыдала в голос, приговаривая:

– Ва, ма декъаза стаг хилла со! Стиглахула доьду хьоза суна т1е х1унда бехло техьа?!*

А я просто рухнула на тропинку от хохота. Несчастная девушка села рядом со мной, держа перед собой злополучный платок, и продолжала рыдать. И тут мне стало стыдно. Взяв из рук Маликат предмет её горя, я побежала к реке. Как могла, почистила, прополоскала в воде. Ухватив платок за концы, я начала бегать по берегу, держа его над головой. Так я его сушила. Маликат смотрела на меня, как на умалишённую. Потом заулыбалась... потом захохотала. Молодость брала своё.

В 17 лет Маликат вышла замуж, успела родить двоих детей и в 22 года умерла от брюшного тифа. Не хватило для неё бактериофага, лекарства от желудочно-кишечных заболеваний, которые должны были завозить в посёлок в силу того, что вовсю бушевала эпидемия тифа. Немало жизней спецпереселенцев уносила и эпидемия малярии, потому как не хватало лекарств – хинина и акрихина. Я хорошо помню Маликат. Рано умер и её муж. Их детей, Руслана и Румису, увезли в детский дом в город Джамбул. Их следы, как и тысяч вайнахских детей, затерялись в приютах Казахстана и Киргизии. А потомки их родственников по отцу или по матери ищут их до сих пор, пишут в различные комитеты, ведомства, архивы, программы. Но это уже навсегда потерянное поколение нашего народа. Их уже не вернуть.

______________________________________________

*Бехк ма биллалахь. Хьай дош диц ма делахь. (чеч.яз.) – Извини. Не забудь своего слова.

*Куьп (чеч.яз.) – квартал.

*Аят (араб.) – молитва.

*Шовда, Седа, Полла, Леча, Кхокха, Кюра (чеч.яз.) – Родник, Звезда, Бабочка, Сокол, Голубь, Ястреб.

*Ваха, Яха, Деши, Дети (чеч.яз.) – Живи (муж.), Живи (жен.), Золото, Серебро.

*Дастархан (каз.яз.) – столик.

*Саг1а – милостыня.

*Дада, Баба, Хижан, не1 схьаел! (чеч.яз.) – Дедушка, бабушка, Хижан, дверь откройте!

*Хьо ма сатта хьала! (чеч.яз.) – полушутливое проклятие: (дословно) Чтоб тебе не выпрямиться!

*Белхи (чеч.яз.) – у вайнахов безвозмездная помощь в работе.

*К1инт1ера валалахь сунна, Стаг! Ас Далла каравелла хьо! Дала 1алашвойла хьо! (чеч.яз.) – Прости меня, муж! Я отдаю тебя в руки Бога! Храни тебя Бог!

*Ва, ма декъаза стаг хилла со! Стиглахула доьду хьоза сунна т1е х1унда бехло техьа?! (чеч.яз.) – Ва, каким несчастным человеком я оказалась! Почему даже летящий по небу воробей на меня капает?!

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.