http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Интервью чеченской беженки Печать Email

Саид Чинкейра

 

Было это в… Нет. Не стану писать, где это было. И не только потому, что последовавшее вслед за этим искупило как-то вину обидчиков…

Мы, чеченцы, оказавшиеся в Европе в начале нового тысячелетия, не были беженцами-колбасниками, посягавшими на уют и достаток европейцев. Так называют тех, кто по экономическим причинам покинул Россию.

Мы были самыми настоящими пострадавшими – перенёсшими жесточайший геноцид двадцатого века. Мы были как раз одними из тех, для кого и были созданы, в большинстве своём, международные гуманитарные законы. И по всем человеческим законам, и по нашим, беженским, соображениям, имели право и на сострадание, и на сочувствие. И вот здесь, где начиналась тонкая и чрезвычайно чувствительная связь между человечностью, которая послужила основой для создания этих благородных законов, и механизмом их применения, а применялись они к нам, почему-то, сообразно политическим интересам стран, принимавших нас, происходили события, подобные тем, о которых собираюсь поведать.

В Германии, Италии, в Испании… где только ни «сдавался» наш брат – чеченский беженец, и каждый из прошедших через ЭТО, подтвердит, что, да, действительно так и было.

Наше «плохо» начиналось с объятой пожаром войны Чечни и распространялось везде, где имела силу безжалостная воля кремлевских правителей: в Грузии, Азербайджане, на Украине. Все боялись гнева неадекватной России, и потому люди тянулись подальше от неё – страны вечного произвола, туда, где, по рассказам уже побывавших там, их ждали «молочные реки и кисельные берега» – на Запад.

Отдавая последнее из взятого на дорогу обиравшим нас всевозможным представителям властей, мы просачивались всё дальше и дальше к границе, а там нас ждал последний рывок через границу. По то ли по договоренности, то ли по халатности, оставленным проходам. Всяко бывало на той, полной человеческих судеб, дороге, на которую, словно ручейки в реку, стекались людские беды и отчаяния… И геройства и грязи разной… много чего повидали путники, прошедшие по ней. Вот отойдёт немного народ, да вспомнит и напишет... много услышит мир леденящих сердце рассказов про мучения, которые пришлось этим людям перенести…

 

Чем дальше мы уходили на Запад, преследуемые бандитами в милицейской форме на российских вокзалах, плутая в лесах Украины и Белоруссии, пережидая в знаменитых лагерях для беженцев Польши, Австрии, Чехии, Дембаке, Червене уезде, Крайскерхене, тем всё больше мы становились друг дружке родней, как некогда наши отцы и матери, высланные в Казахстан и Сибирь. Тогда мы еще не знали, что, в отличие от них, мы теряем свою Родину навсегда… Возникни эта мысль до этого похода, мы, конечно, умерли бы, оставшись на Родине… Но сейчас мы думали не об этом – перед нами стояли более конкретные задачи: как преодолеть осенью вплавь с детишками холодные европейские реки, пройти сквозь пограничные заставы по заснеженным лесам и горам... без проводников, без карт, только по телефонному рассказу уже прошедших эту дорогу… (Ва-а-а нохчий, диц ма делаш!) И, не зная языка, разговаривать с изумленными пограничниками, спасавшими наших детей, отдавая свои полушубки, и вливавших в замерзшие ротики кофе из термосов…

 

И, уже отогревшись в тёплых помещениях застав, почувствовав к себе человеческое отношение, как нам хотелось уверить немцев, австрийцев, итальянцев в форме полицейских и пограничников, которые первыми встречали нас на самых непроходимых участках своих границ, всей силой оставшегося темперамента убедить их, что мы временно, только на чуть-чуть, только переждать войну!! Страстно хотелось объяснить этим людям, что у нас тоже есть Родина, куда мы обязательно должны вернуться и которую мы ни на какую не променяем! Хотелось рассказать им о нашей Родине, хозяевами которой мы себя ещё чувствовали… о нашем гостеприимстве… Страстно хотелось, чтобы они поверили и удивились, что на нашей Родине текут серебряные реки, встаёт золотое солнце, устремляются в небо самые высокие горы и живут самые красивые девушки. Что в нашем краю никогда не бывает голода. И что мы были бы самыми счастливыми людьми на свете, если бы не соседи… Про «соседей» они знали и без переводчиков, а вот чтобы объяснить всё остальное – нам не хватало языка…

 

Я был одиночкой, мне было гораздо легче, чем моим попутчикам, обремененным детьми и больными, мне удалось проскочить все эти кордоны спящим в кузове большегрузного автомобиля, добраться до станции метро, где меня ждали земляки…

 

Повели меня «сдаваться» ранним утром. «Сдаваться» – этот термин для тех, кто ещё не знает, означает заявить о себе властям – тем самым узаконить свое незаконное пребывание в данной стране.

 

Одуревшего от советов земляков, уже устроившихся здесь и тоже когда-то прошедших все эти процедуры, меня высадили метров за сто от комиссариата, т.к. показываться там с вновь прибывшими для моих земляков было опасно, поэтому они, издали показав, куда идти, пожелали мне удачи. Оглядевшись, я прошёл эти метры и примкнул к небольшой толпе людей, стоящей в проулке возле комиссариата.

 

В голове стояла мешанина, как и что нужно говорить, а чего ни в коем случае не нужно даже произносить.

Сориентировавшись в толпе братьев по несчастью, я нашёл последнего и занял очередь.

 

Только стало светать, и день по погодным условиям был не из лучших: моросило, да и осенний ветерок, нет-нет да и вскидывал края одежды, словно сам стремился спрятаться там от этой слякоти… Несмотря на столь раннее время, беженцев было много – в основном, молодые люди: иранцы, афганцы, чеченцы, африканцы, армяне, грузины, русские – короче, легче было бы сказать, откуда там людей не было, чем перечислить всех, кто стремился получить убежище в этих вечно благополучных странах.

 

Среди этой пестрой братии со всех концов мира, где каждый был одет на свой лад, наших, конечно, можно было определить, что называется, с лёту, женщин – по своеобразной униформе – знаменитым косынкам-банданам, венчавшим серые обескровленные лица, да кучкам детишек, прилепившихся к ним... Мужчин – по затравленному виду. Земляки держались особняком, образовав два небольших кружка рядом друг с другом. Ребята были намного моложе меня, поэтому я сначала подошёл к женщинам, невольно прервав их оживлённую дискуссию.

 

Насколько я понял из обрывков фраз, женщины говорили о головном уборе – косынке – одевать её, входя на интервью, или нет: «Да велла йиса хIара бехчалг! (Да умри отец у этой тряпки!» – Чеч. ред), – ворчала уже немолодая, страшно худая чеченка, – Со йичана дуьйна дIа, кхуьнан балех ца ели-кх со, кхуза кхаьчча а! ХIара хьехор бен кхин деш хIумма а дац. Адамийчух тера а белара хIара корта. Йовлакх тилла а, и лело а хала ма дацара. (С рождения терплю от неё, и здесь только о ней разговоры! Хоть голова была бы на человеческую похожа, платок-то носить не трудно! – Чеч. ред.).» Отвернувшись, под негромкий смех беженок, она снова и снова повязывала угловатую голову.

 

Познакомились, женщины оказались все сельские: с Котар-юрта, Ачхоя, Валерика. Какая-то из них добиралась с мужем, у какой-то муж уже был здесь, но в большинстве, конечно, были потерявшие мужей на войне... Молодые люди тоже оказались с разных сёл Чечни и мне незнакомыми, они поздоровались со мной со всей подобающей вежливостью, признавая во мне старшего, и в продолжение нашего общения держались очень корректно: никто не курил, хотя я еще издали заметил среди них курящих, слушали меня с подчеркнутым вниманием, после напрасных попыток установить общих знакомых, я, соблюдая чеченский этикет, предложил свою помощь – если кому буду полезен – и под дружное «спасибо», пошёл к своей очереди.

 

Вскоре появились люди в униформе, то ли полицейские, то ли ещё какая-то служба, настроение у них было под стать погоде, они быстро, и особо не церемонясь, привели в порядок всю эту разношёрстную толпу, построив в длинную очередь, раздали номерки и, открыв ворота, завели нас в просторный двор, убрав нас с городской улицы. Ровно в семь утра начали запускать уже и вовнутрь здания.

 

Конвейер, через который нам предстояло пройти, начинался прямо у входа, в паре метров от двери стояла высокая серо-белая скоба-металлодетектор, какая бывает в аэропорту. Отдав выданный на улице номерок и имеющиеся документы стоящему у входа охраннику, бросив личные вещи на ленту транспортёра, человек проходил сквозь скобу и попадал прямо в руки к двум девицам в униформе, которые быстро осматривали его, прикасаясь легкими движениями рук в резиновых перчатках, затем выдавали номер и осмотренные вещи и пропускали в зал ожидания…

 

Залом ожидания было просторное помещение, условно разделенное на две части и уставленное длинными полированными лавками для ожидающих. По периметру зала располагались кабинеты с различными службами. На лавках, устремив взгляды на световые табло, которые находились в двух полярных точках на стенах разделённого пополам зала, люди ожидали вызова. На табло появлялись цифры с указанием номера кабинета, в который следовало пройти для прохождения очередной процедуры: то ли взвешивания, то ли снятия отпечатков пальцев, выслушивания интервью, фотографирования и т.д.

 

После прохождения всех кабинетов выдавался временный документ и определялось место, где надлежало находиться, пока шла основная процедура признания беженца лицом, заслуживающим статуса. Всё было чётко продумано и шло по своей, издавна накатанной схеме.

 

Чеченки, мои землячки, устроились прямо в центре зала. Они старались держаться вместе, делясь своими впечатлениями, помогая друг дружке смотреть за детьми. Когда я вошёл в зал, меня окликнула худая чеченка и я направился к ним. Поднявшись мне навстречу, они поухаживали за мной: помогли снять отсыревший плащ, усадили рядом с собой и тут же угостили чашкой горячего кофе из термоса. Поблагодарив за внимание, особенно за кофе, который был как нельзя кстати – за полтора часа стояния на улице в сырую погоду все порядком продрогли, – я уютно расположился рядом с ними.

Вскоре начались и наши фамилии…

 

Особенный интерес у женщин вызывал человек, заходящий на так называемое интервью. Это и не удивительно – от этого интервью зависело очень многое, точнее сказать, зависело – кончились ли злоключения, выпавшие на долю этих бедолаг за последние пять-шесть лет… Я сказал бы даже – это был для них вопрос жизни и смерти.

 

В отличие от других беженцев, подавляющее число которых приехали из-за тяжелых экономических условий в своей стране и могли в любой момент послать по известному адресу всю эту процедуру и отъехать домой, чеченцы не имели такой возможности: на их златосеребряной Родине русские устроили земной ад… И они чувствовали себя здесь на краю земли по-над пропастью… назад дороги не было…

Как только из этой «страшной» комнаты, куда заходили сдающие интервью, выходила очередная чеченка, её моментально окружали и осыпали градом вопросов. Бедняжка, ещё не отошедшая от процедуры, механически пересказывала всё, что происходило за закрытой дверью. Женщин интересовало всё: кто расспрашивал, сколько человек там сидит, кто первый вопрос задал, как она ответила, а как среагировали, сочувствовали, не сочувствовали, можно ли бумажку с собой, записывали или нет, ни одна мелочь не ускользала от их расспросов!

 

Особенно волновалась молодая чеченка с Верхнего Наура с удивительно похожими на неё четырьмя детьми, два мальчика постарше и ещё двое малышей, мальчик и девочка, по всей видимости, двойняшки. Она с нескрываемой завистью смотрела на очередную, выдержавшую нелегкий экзамен, и с восхищением восклицала: «Вай-й, ирс яI хьан!» – (Счастливица! – Чеч. ред). А затем садилась возле своей подруги – молодки с грудничком, примерно одного возраста с ней, которая её безуспешно успокаивала, и, обнимая своих малюток, начинала причитать, роняя слёзы величиной с горошину: «Вай-й, нана ма яла вай! Суна хаа а хаьий, соьга дийцалур ма дац, наха санна, Iовдал ма ю шу нана... Вай-м деллехь бакъхьа дари!» (Да не умри наша мать, да разве я смогу так рассказать, глупая я у вас, нам было бы лучше, если бы мы умерли! – Чеч. ред).

 

Вскоре женщины обратили внимание на трусиху. Возле причитающей Аси – так её звали – образовалась «группа поддержки». Сами не далёкие от неё по своему состоянию, они взяли её в оборот: «ХIай, зуда хIай, ахь хIун до!? (Эй, женщина, ты что это! Чеч. ред), – возмущались по-бабьи они, – Ахьа-м хьуо йоьхна а ца Iаш, тхо а дохийна. Мегар ма дац иштта йоха. Бераш мукъна а ма даха цец! (Да ты, не только сама паникуешь, ещё и нас в панику вогнала, нельзя же так, не пугай хоть детей! – Чеч. ред).

Мальчики стояли рядом с матерью, стесняясь окружающих из-за её слёз, и, насупившись, грозно осматривались, словно стараясь угадать, откуда грозит им опасность, они уже были чеченцами. А двойняшки, прильнув к матери, с испугом взирали на происходящее, не зная, то ли зареветь им вместе с матерью, то ли урезонивать её вместе со всеми.

 

Наконец вспыхнуло табло и с её номером! Совершенно без единой кровинки на лице, широко открыв огромные голубые глаза, она, словно завороженная, взяв детей за руки и неестественно выпрямившись, как будто бы на казнь, прошествовала в любезно распахнутую дверь… Как только она скрылась за дверью, беженки – уже не только чеченки, но и женщины другой национальности, сидевшие рядом и сочувственно улыбавшиеся ей вслед, наперебой стали жалеть её вместе с чеченками, которые восклицали, утирая слёзы: «Вай елла ма яла хьо, пекъар яI!» (Дай тебе Бог удачи, бедненькая! чеч. Ред.) Майра, ког а баьккхина, Гуьржехь ву ца боху? (Говорят, муж ее в Грузии, лишился ноги! Чеч. ред.) Ваша, кхунна хьалхха вийна ца боху? (Брата, говорят, прямо перед ней застрелили! – Чеч. ред.) Дан ца деза вон а деана ара ялла, миска! (Страшное горе выгнало бедняжку! Чеч. ред.) Цхьа жима, и метта яийта, цунна дала доцу молха! (И лекарства нет, дать ей, чтоб она в себя чуть- чуть пришла! Чеч. ред)

Так, сочувствуя Асе, пересказывая её злоключения, вплетая по пути свои, ничем ни отличающиеся от Асиных, чеченские трагедии, они коротали время.

 

Конвейер работал чётко, зал, переполненный до отказа ещё несколько часов назад, заметно поредел, люди пообвыкли, находили время в коротких перерывах познакомиться друг с другом, поболтать, подкрепиться рассчитанными на долгий день бутербродами. Чёрные, белые, желтолицые дети, уже найдя общий язык, превратив зал в площадку для своих игр, весело носились по нему, им никто не мешал.

 

Время, которое уходило обычно на интервью у других, давно закончилось, Ася не появлялась. Женщины начали проявлять беспокойство. Уж не случилось ли с ней что-нибудь? – в который раз задавали они друг дружке вопрос, затем успокаивались, видя, что всё там спокойно, нет никакой суеты, а, следовательно, оснований для волнения нет, и всё-таки её затягивающееся отсутствие, вновь и вновь заставляло волноваться женщин за неё.

 

Самые отчаянные из них несколько раз подходили к двери, прислушивались, но открывать не решались, боясь помешать ей, да что уж греха таить, и себе в том числе. Ну вот! Дверь стала открываться, выталкивая вперёд себя детей, появилась Ася.

 

Две молоденькие женщины бросились к ней, все сразу обратили внимание, что Ася была какая то не своя… если уходила она с широко открытыми глазами, в которых читалась тысяча оттенков: надежды, мольбы, беззащитности и какое-то отчаянное состояние, присущее людям, приготовившимся совершить нечто… то сейчас к нам подходила с потухшим, потерянным взором, горестным выражением лица, буквально на глазах состарившаяся женщина… «Что с тобой? что случилось? рассказала ты? что они тебе ответили? что сказали!? дайте ей воды! оботрите ей лоб! Асенька, не молчи, говори, говори! да что с ней!? лар тIехь мукъна а юй-те иза?! (да в себе ли она!? – чеч. ред) вай со яла хьан делаI, ма макхъйелла, дакъаза ма яларг! (да умру я у тебя, как ты побледнела, не будь ты несчастной! – чеч. ред) Ася провела по лицу рукой, словно убирая невидимые волосы, благодарно взглянула на протянувшую ей стакан воды, сделав маленький  глоток, присела на краешек лавки. «ДIа-м дийци ас, со кхета-м ца кхета кхарех» (Рассказала я им, но я не понимаю их. – чеч. Ред.), – с трудом произнесла она слабым голосом.

 

Окружающие воодушевились: «Что ты им рассказала? что же там случилось!? кто там был?!» – посыпались вопросы.

Ася всё с тем же заторможенным видом начала рассказывать. «Ну, значит, зашла я, сели… там эта рыжая переводчица и молодой мужчина… и две женщины, уже взрослые... спросили фамилию, возраст, как добиралась… Потом спросили, почему я решила убежать из Чечни… Я говорю, у нас там невозможно жить… И начала рассказывать про последнюю зачистку. Было утро, мама во дворе суетилась возле летней печки, Рустамчик, мой младший братик, колол дрова неподалёку, а я хотела прибраться и выпроваживала детей к матери во двор из дому… Вдруг раздался страшный удар, разламывая ворота на две части, въехал БТР, за ним следом забежали солдаты, раздалась автоматная очередь, Рустамчик упал на дрова, мама бросилась от печки к нему, но подскочивший солдат штыком пригвоздил её к стене… и все кричат «стоять!»… «стоять, не двигаться!»…

Когда я вспомнила всё это... Я ослабела... не могла рассказывать дальше, а одна из женщин, сухая такая, спрашивает: «А вам что лично угрожало?» Я не поняла, как это лично угрожало… я пересилила себя и рассказываю снова… как ворота разорвали, как Рустамчика убили... как он падал... как маму штыком пронзили, а она снова улыбается и спрашивает, а вам лично кто-нибудь угрожал!? … Я смотрю на неё и не могу понять, о чём она меня спрашивает, потом думаю, ва-а-а сан Дела! (О! Мой Бог! – чеч. ред) может быть, у них не считается, может, у них нет таких понятий как мама, брат… Неужели когда убивают брата и мать… это не должно касаться меня!? Я так разволновалась… они мне дали воды, и снова повторяют, что лично вам… Я думаю – нет! Всё-таки не может быть, они всё-таки люди, это я их неправильно понимаю! Или.. переводчица недосказала им что то… О Аллах, взмолилась я, дай мне сил пройти сквозь всё это… Ва Дела! Орцах вала! Докку, Овда, Дени Бауди, устазаш, орцах довлийша суна! (О Бог! Помоги мне! Перечисление имен чеченских святых. Помогите мне! – чеч. ред) Я взяла себя в руки, и, словно по хронометру, стала вспоминать, что произошло в тот день… Сжала зубы, чтобы не потерять сознание и рассказываю уже в третий раз – утро… уборка… БТР... Выстрелы, Рустамчик… и вдруг вспомнила, как один солдат ударил сапогом Муську – нашу кошку, да так, что она, бедная, на крышу сарая улетела и так жалобно закричала, как ребенок… А эта женщина, которая равнодушно слушала, как убивали моего брата, пронзили штыком мою маму… вдруг вцепилась в переводчицу и вскрикнула: «О, мой Бог! Кошку… сапогом в живот!!! – и зарыдала…»

 

Женщины, жадно слушавшие Асю, испуганно отшатнулись от неё, их лица приобрели суровые выражения, руки, теребившие влажные платочки, сжались в кулаки, как будто они вновь увидели русских солдат, пришедших убивать их…

 

«Я больше не смогла им ничего сказать, – прошептала Ася, – сколько они меня ни расспрашивали, я не могу с ними говорить больше… я никогда больше не буду им что-либо рассказывать... Са-м дац оцу нахе дийца кхин хIума!» (Мне не о чем говорить с этими людьми. – чеч. ред)

Ася поправила волосы на голове, как-то съёжилась, оглядываясь вокруг невидящими глазами, и, вытащив косынку, снятую, когда заходила на интервью, крепко повязала её, на манер того, как завязывают восточные женщины.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.