http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Дом по наследству Печать Email

Муса Бексултанов

 

Каждый раз я торговался со старушкой. Она же не хотела уступать.

- Дом-то крепкий еще, - говорила она. - И здесь десять соток земли. Видишь, какой большой сад!

 

Земли действительно было много, и два ореховых дерева росли во дворе. Мне показалось, что они тянутся ко мне, когда я увидел их впервые. Их должно было быть три, а было только два. Я мысленно упрекнул их в том, что они не сберегли товарища. Они промолчали. Тогда я тихо взглянул на них издали, давая знать, что все понимаю.

- Ореховые деревья дают хорошие деньги, - заметила старушка, когда увидела, что я смотрю на них, - муж мой сам вырастил их. Не могу я так просто отдать свой дом, молодой человек! Тебе не понять этого: дом, в котором прошла жизнь, с которым связаны воспоминания… Я бы и не уехала, если бы у меня был здесь кто-нибудь из родных. Нет же никого. Поэтому и хочу уехать в Псков, чтоб дожить свой век в селе, где похоронены мать и две сестры. Третья сестра моя живет там же, под Псковом.

Старушка каждый раз, когда я заходил к ней, ставила на стол чай и тутовое варенье. “Оно очень целебное, - говорила она, - хотя… вы же не считаетесь с такими пустяками”.

 

Я грустно улыбнулся, глядя на развешенные по стенам фотографии. Фотографий было много - в этой комнате они висели кругом.

- Это мой муж, - показывала старушка, - а это - я. Я тогда очень красивая была. Муж любил меня безумно. Но рано умер, оставил у меня на руках двоих детей. Я замуж больше не выходила. Сын мой живет в Москве, дочь – в Пскове. Но с ней, в городе, я жить не буду, на что я нужна ей, старая! Уеду в село, где жили мои родители. Я была там в прошлом году. Все зовут меня, возвращайся, говорят, на родину. А ты бывал когда-нибудь в России?

- Да, я бывал в России, и Сибирь мне знакома, и Казахстан довелось узнать.

Я заметил: каждая местность откладывает на внешности людей свой отпечаток. Так же было и здесь, в Чечне. В этом я убедился, когда впервые увидел здешние места.

Дед мой сильно тосковал по горам. В какой-нибудь погожий день, увидев в небе облака, он восклицал:

- Эх, бедные облака! Бродите вы уныло, как сироты, и нет вам гор, чтоб опереться!

Горы, о которых он рассказывал, я тогда и в глаза не видел. Я родился в пути, второго марта 1944 года.

Когда военком спросил у меня место рождения, я сказал, что родился в поезде. Он стукнул кулаком по столу и заорал: «Прекратить!» Я ничего не понял тогда.

 

И еще раз не понял я, когда пришел к коменданту села с просьбой отпустить меня учиться на шоферские курсы.

Он спросил мое имя. Я сказал

- Та-а-ак, Дауд! Ты сказал: Дауд тебя зовут? Ты пойдешь в шоферы, будешь машину гонять, а кто будет вместо тебя пасти лошадей? – он начал стучать по столу тупым концом карандаша, который держал между пальцами.

- Бекбаев Мухтар будет вместо меня: он принимает табун, - сказал я, стараясь, чтоб мои слова прозвучали как можно убедительней.

Левая часть лица коменданта растянулась в улыбку:

- Сейчас же убирайся отсюда! – он посмотрел мне прямо в глаза, приподняв бровь. – Пока я не посадил тебя за то, что ты оставил сегодня табун без присмотра.

Дедушка объяснил мне потом, что комендант прав.

- В наших руках должна быть плеть, - сказал он, - а у машины колеса очень быстрые.

Тогда я все понял.

 

Бывал я, да, и в России бывал, и в Сибири, и Казахстан знал хорошо.

Осень очень красиво приходила в те места, заставляя белые осины плакать золотыми слезами. Места красивые были.

- Я помню день, когда вас выселяли, как не помнить! Я плакала вон у того окна, - она показала на окно, выходившее на дорогу. – На улицу никого не выпускали. Я выглядывала в окно из-за занавески и плакала, и Николай плакал вместе со мной. Но Бог послал ему кару, как его из мавзолея-то вышвырнули, Иуду! Ему же одному ада не хватит - он весь собой заполнит!

Я верил, один-то ад заполнит он, его грехи, а для кого все остальные, говорят же, что ад не один, а много их?

Я вел со старушкой долгие разговоры, часто напоминая ей, что надо сбавить цену. Она улыбалась, отрицательно качая головой. Она не знала, почему я хочу именно этот дом. А сам я не говорил – боялся, что тогда она не захочет продавать мне дом вовсе.

- Тут недалеко другой дом, продается недорого. Почему ты его не купишь? А я за свой меньше тридцати тысяч не возьму, у меня же земли вон сколько. За землю тоже деньги дают в городе. Это я не к тому говорю, что дом мой плох. Муж у меня при хорошей должности был и зарабатывал хорошо. Поэтому дом этот он построил очень добротно. Видишь, окна какие большие!

 

Окна и вправду были большие. И комнаты были просторными, а крыша – высокая.

- Очень большим он его построил, - сказал я, - русские ведь обычно маленькие строят.

- Нет, он мелочиться не любил, - сказала старушка, - а как он вас любил! Часто плакался мне: это же ужасно, Марина, - выселить народ! Выселить целый народ! У него друг был чеченец, Махмуд его звали. Как любил его Николай! До конца жизни вспоминал его. Почти каждое утро говорил мне: «Я сегодня во сне Махмуда видел, Марина», - и улыбался... как ребенок.

Старушка замолчала, как будто ушла в прошлое. Молчал и я, глядя по сторонам. Мне был знаком этот дом. До каждого гвоздя. Знал, откуда привезены доски, из какого леса – стропила. Мне очень хотелось верить в то, что говорила старушка, в ее воспоминания.

Иногда мне хотелось, чтоб все было именно так, как она рассказывала. Иногда появлялось желание сказать: «Это было совсем по-другому, дорогая, хочешь, я расскажу тебе правду?»

Не мог сказать.

- Почему ты хочешь именно этот дом, их же много еще продается? – спросила она вдруг однажды вечером, будто заподозрила что-то.

Я сказал, что меня устраивает место в центре города, земли много, и дом хороший.

Тогда она улыбнулась:

- И то правда, место хорошее. И все-таки за твою цену я не продам его, не сердись на меня.

Я развел руками, грустно улыбнулся.

 

За пять лет, что учился в городе, я часто проходил мимо этого дома. Заглядывал через забор, стараясь рассмотреть двор. Тогда я и увидел два ореховых дерева, зная, что их должно быть три. «Когда-нибудь он будет моим», - обещал я себе каждый раз. Наконец, в прошлом году увидел на заборе: «Дом продается. Обращаться в любое время». Тогда я впервые вошел во двор, ступив с правой ноги, и так и остался стоять, словно окаменел, не в силах тронуться с места. Я вспомнил все.

- Вы к кому, молодой человек? – услышал вопрос.

- Сюда…

- А кого вам надо?

- Никого.

- Как это – никого?

Что-то я говорил ей тогда. Теперь не помню, что.

После того, как я ушел в последний раз, я долго не был у старушки, все ходил, думал, что бы предпринять. У меня было только тринадцать тысяч, которые собрал с большим трудом, экономя на еде, не одеваясь нормально, как люди. И негде было искать оставшуюся сумму. В долг мне, живущему на одну зарплату, никто столько не дал бы.

Но очень хотелось купить этот дом, чтоб выходить из него, глядеть на него, спать в нем, поставив широкий длинный топчан…

«Уговорю ее уступить за двадцать тысяч, и как-нибудь наберу еще семь», - решил я и пошел к старушке как-то вечером.

Калитка была заперта на замок.

И на следующий день пришел. Никого не было.

Спросил соседей. Сказали, что она уехала в Псков, на похороны сестры, у которой не было детей и никого из родственников, кроме старушки.

Соседи не знали точно, когда она вернется, через две недели или через месяц.

Она была мне нужна. Я знал, что теперь она поторопится с продажей, и надеялся, что не будет уже торговаться так настойчиво.

Я застал ее на семнадцатый вечер. Выразив соболезнования, ушел – как-то неудобно было говорить в тот день о купле-продаже. Когда я пришел еще через два дня, она, в черном платке, укладывала вещи.

 

- Уезжаю я, молодой человек, - сказала она, - уезжаю. И покупатель нашелся, дает двадцать две с половиной. А там у меня есть дом, от сестры остался, она завещала так…

Я сказал, что дам ей двадцать три, если хочет – двадцать пять, даже тридцать тысяч.

Она посмотрела удивленно.

- Когда принести деньги? – спросил я прежде, чем она успела произнести слово.

- У тебя же нет денег, я не за тринадцать продаю, ты неправильно понял, - сказал она.

Я дал слово, что завтра в восемь часов утра принесу ей двадцать три тысячи.

Она так и уставилась на меня.

В ту ночь, не зная ни минуты отдыха, я объездил на такси всех родственников, набрал сумку денег и к девяти часам утра приехал к старушке.

- Значит, ты врал, - рассмеялась старушка, - когда говорил, что у тебя нет денег! А я ведь подозревала это. Нехорошо обманывать стариков!

Я улыбнулся ради приличия. У нее оказалось много вещей, которые надо было отправить контейнером: шкафы, диваны, пианино, несколько сотен книг. Она попросила, чтоб я помог ей, сказала, что уступит мне пятьсот рублей из тех денег, которые я заплатил ей за дом. Я не взял их.

Мы с ней отправили все вещи, кроме одного чемодана и сумки, которые старушка собиралась взять с собой.

Она, оказалась, плохо видела, и мне пришлось читать ей каждую бумажку, каждую квитанцию. У нее было много писем от сестер, и ее письма к сестрам тоже были, те, которые ей возвращали обратно дети ее умерших сестер. Эти письма она оставила, забрав с собой те, которые были адресованы ей.

Когда со сборами было покончено, она купила билет на вечерний поезд в воскресенье и осталась еще на ночь, чтобы попрощаться с соседями.

Я ходил во дворе купленного мной дома, убирал мусор, сжигал бумаги, наводил порядок. И все это время думал: сказать ей или нет. Хотелось сказать. Но потом думалось: что изменится, если скажу. И все-таки не терпелось, так и тянуло выложить все.

Когда жег бумаги, на письме, которое не успело охватить пламя, я заметил слово «чеченцы». Взял письмо. Медленно опускаясь на корточки, начал читать. Долго сидел, охваченный своими мыслями. Потом немного пришел в себя, сел на какое-то бревно, и, непрерывно выкуривая одну сигарету за другой, просидел так до самой ночи.

 

В воскресенье старушка ходила на кладбище прощаться с мужем.

- Ты пойдешь провожать тетю Марину? – спрашивали меня соседи. – Поезд в десять часов.

Вечером надвинулся небольшой туман и начало моросить. Перрон был мокрым. Старушка плакала, обнимаясь с бывшими соседями.

- Лучших соседей не найдешь, - говорила она мне, вытирая платком глаза.

Я кивал головой.

Издали, с ревом, вытянувшись змеей, громко свистя, прибыл поезд. Толкаясь, потеряв всякое уважение друг к другу, люди разом повалили с вокзала на перрон, таща сумки, громко выкрикивая каждый свое. Старушка тоже побежала вперед, спрашивая у всех четвертый вагон. Бежали и соседи. Я, с чемоданом в руке, шел далеко позади, уже в который раз за сегодня спрашивая себя, сказать ей или нет, споря с собой – зачем говорить, но почему бы и не сказать.

Обняв всех нас, помахав рукой из тамбура, старушка скрылась.

- Душевная женщина была, - сказал один.

- Как хорошо мы жили! – другой.

- Да… жалко… - третий.

Я промолчал. Мне не верилось, что все кончено, и что я ничего не сказал ей и даже не попытался сказать.

Сильно дернувшись с головы состава, вагоны медленно, со стоном, поползли вперед. Мелькнуло два окна. Третье, четвертое, пятое, шестое. Потом все. Мелькая все быстрее и быстрее, искорками огня проскочили они и скрылись. Поезд исчез, а с ним и старушка.

Я ничего ей не сказал. В грохоте поездов мне вспомнился мой дедушка. Мне вспомнилось, как печально он смотрел куда-то в небеса и тяжело вздыхал, иногда прикрывая веки. Он видел тогда Чечню. Ее горы, окутывающие их облака, белые от чистоты воздуха, которым они дышат. А может, он вспоминал свой дом, для постройки которого он таскал бревна на быках из самой Сороты и который теперь перешел в мое владение за двадцать три тысячи, а не достался мне по наследству. Как старушке – дом ее сестры.

 

- Я посадил во дворе три ореховых дерева, - часто говорил дедушка.

Теперь их было только два. У дедушки не было трех пальцев на левой руке, и он хромал на одну ногу. Эти раны ему остались на память после боев с Деникиным в Алхан-Юрте. Он воевал за Советскую власть.

- Ты родился в поезде второго марта, - рассказывал он мне, - когда мы проходили тот страшный путь.

А зачат я был в этом доме. Отсюда нас и погнали тогда. Мать моя умерла весной того же года, когда прибыли в Казахстан, распухшая от голода, поедаемая вшами. Дедушка пошел добывать ей еду и попался с пудом пшеницы, которую он украл в колхозе. Ему дали десять лет…

Нет, старушка не плакала от жалости к людям, которых угоняли в сорок четвертом февральским утром, выглядывая в окно, которое показывала мне. Это был дом моего дедушки. И ее в тот день там не было. А в найденном мною письме старушка писала сестре в Псков: «Дорогая сестра, нам сообщили недобрую весть, чеченцев и ингушей, говорят, отпускают домой. Не знаем теперь, что и делать. Не дай Бог, чтоб это оказалось правдой»...

Для нее было недоброй вестью, что меня отпускали домой, на родину, на свою землю, что я могу вернуться в дом своего дедушки.

И все-таки я ничего ей не сказал. Я долго смотрел вслед поезду, на котором она уехала. Стук поезда, распавшийся на тысячу криков, отдавался у меня в голове, снежной пылью струился по моим жилам. Стук поезда, умчавшегося когда-то отсюда, по всей длине пути изрыгая из себя на белый снег трупы, трупы, трупы…

Я понял тогда, почему не смог ничего сказать старушке. Ей не нужна была моя боль, и она ее не поняла бы. Тогда ведь многие не понимали. А те, которые понимали, - их было мало, несколько человек. Старушка оказалась не из их числа, что поделаешь. Что поделаешь…

 

 

Перевод c чеченского Л. Дадаловой

 


 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.