http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Триумф и катастрофа (продолжение) Печать Email

Леча Яхъяев

 

Роман-трилогия

Книга вторая ­ ≪Агония≫ Окончание. Начало - №№1-2, 3-4, 5-6 2011г.

/Журнальный вариант/

И вот наступил день четвертый.

– Саварбек, – не спеша приступает Товсултан к основной части визита, – я знаю, что у тебя терпения и щедрости хватит не только на три дня и ночи, но и на три года. В этом мы здесь убедились…

– Благодарю.

– Но, как говорится, погостили, пора и честь знать…

– Вы вольны поступать так, как считаете нужным. Никто вас ни к чему не принуждает.

 

Саварбек с самого начала знал, что чеченцы прибыли к нему неспроста. И даже наверняка догадывался о подлинных мотивах их приезда. Из Чечни, охваченной пламенем войны, никто не приедет для того, чтобы отведать яств и станцевать на ловзаре. Несколько раз, ранее, к ним приезжали депутации от чеченцев. Они просили помощи оружием и живой силой. Призывали присоединиться к газавату.

Но у ингушей свой путь. Им не ко двору этот безродный дагестанец Шамиль, которого сами дагестанцы изгнали со своей земли, а соседи-чеченцы почему-то с почестями приняли его и провозгласили над собой правителем. Ох, уж эти чеченцы, никогда не знаешь, чего от них в следующую минуту ждать! Даровал им Бог братьев… Хотя, по существу, какие они ингушам братья?! Седьмая вода на киселе. Да, языки схожи, обычаи, нравы… Странные какие-то… Вот пять раз, как заведенные, молятся… Садятся в круг – мовлад 1 читают… Затем, как угорелые, носятся в зикре 2… Газават какой-то придумали… Ну и черт сними! Пускай носятся со своим имамом и лбы себе в поклонах расшибают, коль угодно. А ингушам такая жизнь не с руки… Не для них все это… Но внешне он, Саварбек, ингушский уздень, приличия соблюдать будет.

– Мы, вайнахи, один народ, – страстно заговорил Товсултан. – У нас одна вера, один язык… Обычаи и традиции у нас одни.

«Знакомая песня!» – про себя отметил Саварбек, но кивнул головой. Воодушевленный гехинец продолжил:

– Как бы я ни тряс руку, ни один из пальцев не отскочит.

– Твоя правда…

– Не может быть такого, чтобы в доме одного брата стоял тезет, а в доме другого брата шел ловзар. Это противоестественно.

– Ты прав.

– В чеченском доме – горе. Я прибыл сюда со своими товарищами, чтобы поговорить начистоту, узнать о ваших намерениях… Выслушать ингушей… И попытаться прийти к общему знаменателю.

– Это правильное решение…

– Я очень рад, что во всем встречаю твое понимание.

– Мы же вайнахи… братья. Иначе нельзя…

– Да будет Аллах доволен тобой! Кстати, все порывался спросить у тебя, Саварбек. Все эти дни я ни разу не слышал азан, призывающий правоверных к молитве. В чем дело?

– Э-э-э, понимаешь… Наш мулла заболел. Совсем старый стал… Больше некому. У нас своих-то алимов нет… Из Чечни приглашаем…

– В этом вопросе я помогу вам, ведь мы должны во всем заботиться друг о друге.

– Ты меня, конечно, прости, гость уважаемый… Но ты так часто произносишь эту фразу о помощи, поддержке, что у меня закралось сомнение: может, быть я мало уделил вам внимания, чего-то недоглядел, упустил, не оказал, словом, должного внимания… Или еда с моего стола была невкусной, или постель жесткой? – Саварбек сделал обидчивую мину.

– Ну что ты? – заторопился Товсултан успокоить хозяина дома. – Все было на должном уровне. Мы очень довольны. Я хотел о другом сказать… Почему бы ингушам не влиться в наши ряды и наравне с нами не участвовать в священном газавате?! Вот что нас беспокоит… Поэтому хотелось бы переговорить с ингушскими старейшинами…

– Они тебе скажут только то, что скажу я… Ни больше и ни меньше. Достаточно будет одного меня, – сухо отрезал Саварбек.

– Как угодно, – усмирил Товсултан первую вспышку гнева. – Я никого не собирался оскорбить… Поверь мне.

Саварбек пошел в контратаку:

– Вот ты все время произносишь «один народ», «братья» и т.д. Но даже в одной семье, когда братья подрастают, их разводят для ведения отдельного хозяйства. У каждого – свой дом, свой двор. У чеченцев свой «биъ гIуркх» 3, у ингушей – свой… Так сложилось давно. Сегодня чеченские братья нам говорят: «Дечиг доккху гуьйриг цхьаъ хилийта вай» 4.

– А что в этом плохого?

– А что хорошего в этом? – зло бросил хозяин дома.

– Наши намерения чисты. Шамиль… и мы хотим, чтобы вы были с нами…

– Кто такой Шамиль?! – подскочил Саварбек. – Я этого дагестанца в глаза не видел…

– Шамиль – имам всех правоверных…

– Он ваш имам, – поправил Саварбек. – Когда вы его приглашали к себе, нас никто не спросил. Не поинтересовался даже нашим мнением. А теперь чеченские братья призывают нас посадить его себе на шею…

– Но мы же братья, – растерянно привел Товсултан аргумент, казавшийся ему неотразимым.

– Вот именно… братья, – выделил это слово Саварбек. – У каждого брата свой дом, свой хозяйство… Своя голова на плечах…

– Но у нас идет война…

– Эту войну вы сами привели на свою землю.

Товсултана пронзила такая боль, как если бы его ужалила ядовитая змея. Он побледнел, до хруста сжал пальцы в кулаки и мысленно призвал Аллаха: «Создатель наш, дай мне терпения и выдержки не сорваться... Открой этому несчастному глаза и очисти душу от скверны! Аминь!»

– Саварбек! – сдержанно произнес Товсултан, выпрямившись во весь рост. – Баркалла за хлеб-соль… за гостеприимство… Но все когда-нибудь кончается. Наше пребывание в твоем доме тоже подошло к концу. Пора нам собираться в обратный путь…

Представ перед Шамилем, он не нашел ничего другого, как объявить:

– Имам! Эти люди, даже если варить их вместе с нами в одном котле на долгом огне, все равно не станут частью общего содержимого, не перемешаются с остальными…

– Я так и думал, – тихо обронил Шамиль, нервно перебирая четки.

Грянул гром. Небо, только что сверкавшее синевой, затянулось серыми набухшими тучами. Первые тяжелые капли дождя с шумом упали в густую траву.

– Это добрый знак, – сменил тему имам, вытянув руку вперед. – Хвала Аллаху, в этом году хороший урожай уродится. И как замечательно, что это не во власти людей, а во власти Всевышнего, всемилостивого, милосердного. Будем уповать на Создателя нашего, и в скромных трудах своих искать поддержки у него и одобрения!

 

Едва гехинцы приступили к уборке урожая, как на село напал отряд под командованием царского полковника Пулло. Очень своеобразную тактику избрал неприятель: часть отряда со всех сторон поджигала поля, другая часть угоняла скот, а третья сидела в засаде, вела обстрел жителей, которые бросались спасать свое добро. Не дремали и пушкари. Они прямой наводкой обстреливали село. И задача перед ними ставилась нехитрая: стрелять по строениям – чем больше разрушений, тем лучше.

Стратегический замысел Ермолова осуществлялся на все сто процентов. Жители оставались без урожая и скота. Их непрочные жилища становились легкой добычей артиллерии. Здоровые мужчины и молодые люди, в основном, падали под пулями. Те, кого обошла смерть стороной, собирали жалкий скарб и спешно уходили в горы, подальше от жестокого и коварного врага. Так происходило почти из года в год…

Весть о нападении на родное село Товсултана застала под Ведено. Он вскочил, как раненный барс, и заметался, не зная что предпринять. Единственная мысль служила ему в те минуты утешением: Таймасха со своим отрядом неотлучно находилась где-то рядом… Ее отряд располагался чуть выше от села, у самой подошвы черных гор, покрытой густым лесом и кустарником. Отсюда хорошо рассматривалась вся равнина. На околице в специальной яме гехинцы всегда держали сухой хворост. Около обязательно по очереди дежурил кто-нибудь из подростков. При первых же признаках нападения на село или опасности хворост быстро поджигали и бросали сверху зеленые ветки. Дым, поднимающийся столбом, невозможно было не заметить даже на большом расстоянии.

Таймасха обычно находилась в землянке, и ее беспокоили, как правило, в исключительных случаях. Дунда крикнул с порога:

– Же! Таймасха, поднимайся! В селе бьют тревогу!

В мгновение ока отряд был в сборе и ждал только команды предводительницы. Как раз прискакал гонец из села. На ходу спрыгнув с коня, он побежал к Таймасхе и, с трудом переведя дыхание, заговорил:

– Их очень много… Жгут поля, по селу бьют из пушек… Немало наших полегло… Торопитесь!

– Надо напасть на них, пока они нас не ждут!

Таймасха задумчиво стояла рядом с конем, мысленно оценивала ситуацию, прежде чем вскочить в седло.

Десять лет она была предводительницей гехинского отряда. Как известно, война не женское дело. И тем более в тысячу раз трудней девушке командовать мужчинами. Чеченскими мужчинами – особенно! Каждый получает то, что ищет. Но Таймасха не искала, не желала для себя такой доли. За нее этот выбор сделала сама жизнь. Жизнь, наполненная тревогами, опасностями и бесконечными лишениями.

 

Алхин Леча умирал на ее руках. Весь израненный, истекающий кровью он лежал на сырой земле и жизнь медленно угасала в нем. Не переставая лил дождь. Таймасха пыталась прикрыть ему хотя бы лицо. Но вода просачивалась через башлык и тонкой струйкой лилась на раненого, который и так промок насквозь от ливня и крови.

Из девяти человек их осталось четверо. Они попали в засаду, и первые же выстрелы сразили пятерых. Таймасха с трудом вывела тяжело раненного предводителя в безопасное место. Девушка давно привыкла к сражениям и смерти. Подростком она оказалась в рядах защитников села, и с тех пор война постепенно втягивала ее в свой водоворот. Сийлаха, жена Алхин Лечи и старшая сестра Таймасхи, как-то само собой разделила участь мужа. После смерти их отца, Лемы, младшая сестра фактически осталась одна. Было решено, что она переберется жить в дом зятя. Но не тут-то было! Выслушав Алхин Лечу, она тихо, но решительно заявила:

– Я не дам погаснуть очагу отцовского дома. Ваши бы мне этого не простил. Ведь я для него была за сына.

Лема действительно представлял ее:

– Дадин бож ю хIара! 1

И очень гордился этим. Таймасха с раннего детства была равнодушна к игрушкам, не дружила с такими же девочками, как она, а больше пропадала с мальчишками. Как кошка лазила по деревьям. Бегала наперегонки. И дралась… Дралась до синяков, до крови. Но всегда по делу. Первой не напрашивалась.

– Что вы возитесь с этой соплячкой? – как-то, презрительно смерив ее взглядом, крикнул соседский мальчишка-сорвиголова. – Она же девчонка… А ну, брысь отсюда, пока я тебе ноги не переломал! – угрожающе двинулся он на нее. И горько пожалел.

Таймасха вихрем налетела на него, сбила с ног и осыпала градом ударов. Смельчак, не ожидавший такой прыти от девчонки и посрамленный в глазах сверстников, изворачивался, защищался и, улучив момент, вскочил и дал стрекача. Отбежав на безопасное расстояние, глотая слезы, нашел оправдание своему «падению»:

– Если бы ты не была девчонкой… я б тебе показал…

– Ты и так показал, что ты трус и хвастунишка, – невозмутимо ответила она.

Ребятишки сбились в кучу и от души хохотали. С тех пор уже никто не обзывал Таймасху соплячкой. Наоборот, старались ей выразить свое почтение и восхищение.

 

Весной, перед полевыми работами, гехинцы проводили ежегодные конные скачки. Это был один из самых любимых праздников сельчан.

Конь под Таймасхой пришел первым. Главный приз, установленный на этих состязаниях, включал в себя инкрустированную серебром уздечку и столь же искусно изготовленную гойтинским мастером плетку. Честь вручить первый приз победителю удостоили старого Гантамира, который очень сердился, когда ему напоминали о возрасте. Молодецки подкрутив усы, старик подозвал победителя скачек к себе:

– Схьа тIе волал суна… Дика кIант ву… Мох санна сиха 1.

– Со кIант вац… Со йоI ю 2, – смущенно произнесла Таймасха и потупила взор.

– Эге-ге-е, как жалко, что ты не мальчик, – с сожалением покачал головой старый Гантамир. – Кто бы мог подумать… В какое неловкое положение я попал… Ничего себе девочка… Почему не мальчик? – совсем сбился он с толку.

– Со мной и мальчики скакали, – с нотками обиды в глоссе заметила Таймасха. Горделиво, будто с вызовом, вскинула голову и закончила фразу: – Но они почему-то отстали от девочки…

– Да чтоб мне провалиться на месте, если эта девочка не только храбростью отмечена Создателем, но наделена Им еще и умом! – искренне воскликнул старик. – Держи! Эти вещи по праву принадлежат тебе.

Таймасха приняла из рук Гантамира главный приз конных состязаний.

– Ты чья будешь? – не удержался старик от любопытства.

Таймасха, сияющая от радости, глазами поискала отца в толпе. Лема вышел вперед и не без гордости ответил:

– Моя дочь.

– Вот что я тебе скажу, Лема, – обратился он к отцу девочки. – Никогда больше не говори, что Аллах не даровал тебе наследника, продолжателя рода… Помяни слово старого Гантамира: эта девочка высоко поднимет твое имя. И не только твое имя… Она принесет славу всем гехинцам… Всем чеченцам! Сердце мне подсказывает!

Впервые в своей жизни Лема испытал чувство гордости за своих детей.

...Земные радости и удовольствия никогда не прельщали девушку. После смерти отца Таймасха стала совсем замкнутой и нелюдимой. Сестра и зять просто не знали, что с этим делать. И только к одному она проявляла интерес – к военному делу. То возьмется доставить донесение, то займется приобретением и доставкой пороха и картечи из близлежащих сел, то выступит в качестве связной… А потом обстоятельства сложились так, что однажды она оказалась в самой гуще сражения и билась с врагом наравне с мужчинами. Она не искала такой доли для себя. Эта доля сама нашла ее.

Прежде чем принять важное решение, Таймасха имела обыкновение все тщательно взвесить и просчитать наперед возможные варианты развития событий. И на этот раз она поступила точно так же. Она размышляла: «Враг достиг поставленной задачи и, не встретив никакого сопротивления со стороны чеченцев, совсем уверился в своих силах и не видит никакой угрозы для себя. Надо застать отряд врасплох, во время отступления. Атакующий солдат нацелен вперед, и перед его взором маячит образ противника, которого непременно надо уничтожить. Отступающий солдат во время отхода испытывает совершенно другие чувства. Чувства исполненного долга, удовлетворения от выполненного приказа и благодарности за сохраненную жизнь или отсутствие ранения. Он невольно расслабляется, теряет бдительность и осторожность…».

Предводительница гехинцев рассчитала точно. Отряд солдат растянулся длинной цепочкой, и когда голова втянулась в урочище реки Валерик, хвост еще виднелся на околице аула Гехи. Едва солдаты вошли в воду, со всех сторон открылась ружейная стрельба, которая косила всех подряд. Невозможно было различить стреляющих. Заблаговременно горцами были устроены по берегам завалы из бревен. Для маскировки их прикрыли свежевырубленным кустарником. «Голова» отряда Пулло оказалась отсеченной от «туловища». В густом лесу выстрелы раздавались почти из-за каждого дерева, во всяком случае, так мерещилось солдатам. Они падали, сраженные горскими пулями, сыпавшимися на них, как град.

Старослужащий Данилыч быстро сориентировался в обстановке. Он припал на одно колено и определял направление по хлопкам и дыму, этим неизменным спутникам стрелков. Петруха дико вращал глазами и стоял как вкопанный.

– На землю, на землю! – прикрикнул на него Данилыч. – Хочешь, чтоб из тебя решето сделали?!

Петруха никак этого не хотел и не заставил Данилыча долго уговаривать себя.

– Сейчас резня начнется, – предупредил он на ухо новобранца и перекрестился. – Спаси и помилуй!..

Чеченцы, появившиеся словно из-под земли, набросились на них с дикими криками и визгом. Они рубились отчаянно. Ближний бой – конек горцев. В этом деле равных им нет. У отряда Пулло не было никаких шансов уйти от острых шашек и кинжалов, которыми так ловко орудовали разъяренные гехинцы.

В пылу битвы с головы Таймасхи слетела папаха, и по ее груди змейками расползлись косы.

– Гляди! – Петруха открыл от удивления рот. – Девка, ей Богу девка!

– Делай ноги! – перекричал весь этот шум и гвалт Данилыч. – Иначе нам головы не сносить!

С отрядом было покончено. Его жалкие остатки рассеялись по всему лесу. Сам полковник получил тяжелое ранение, и поручик Акимов сомневался, что тот дотянет до своих. В который уже раз военная смекалка и храбрость чеченцев, с одной стороны, верхоглядство и беспечность русских отцов-командиров, с другой, ставили его на край пропасти.

Таймасха подняла папаху с травы, провела рукой по внутренней части и в одном месте палец выскочил наружу. «Если бы пуля прошла чуть-чуть пониже, остаться бы этой шапке без хозяина», – с улыбкой подумала она и водрузила папаху на голову. К ней подскочил встревоженный Гамбулат:

– С тобой все в порядке?

– Милостью Аллаха все обошлось, – успокоила она его. – Отходим на стоянку. Всем раненым оказать помощь. В том числе русским… Они не виноваты, что царь погнал их сюда.

 

Кто-то считает, что отдавать команды легче, чем их выполнять. Таймасха, с тех пор как возглавила отряд, убедилась в обратном. Рядовой воин отвечает только за себя и платит за свою ошибку или малодушие собственной жизнью. В лучшем случае ранением, увечьем. Командир отвечает за всех и расплачивается лично за проступки и ошибки подчиненных. Таймасха не рвалась в лидеры. Ее вполне устраивала роль бойца. Она быстро привыкла к походной жизни, стойко переносила все тяготы ратного ремесла. Удача сопутствовала ей во всех баталиях и стычках. И продолжалось это до той поры, пока предводителя отряда гехинцев Алхин Лечу не проткнули русские штыки. Он лежал, побледневший, как мел, и, с трудом шевеля губами, отдавал последние указания:

– Похороните меня рядом с могилами отца моего и братьев моих… Передайте матери детей моих: пускай сильно не горюет и не убивается… Никому не дано отменить Божий суд… В здравом уме и душевном спокойствии я покидаю этот мир. Я достаточно пожил и полностью удовлетворен тем, чем меня наделил Всевышний. Никому не сделал зла и детям своим в наследство кровников не оставляю. Как мог боролся за землю свою и славное имя предков в грязь не ронял… Чист перед Богом и людьми…

Речь его прервалась, глаза закатились. Дунда приготовился читать Ясин, но Алхин Леча снова подал голос:

– Силы покидают меня… Дунда, ты был хорошим другом и верным товарищем… Спасибо тебе за все… Да вознаградит тебя Аллах за это. Выполни мою последнюю волю… Стань для Таймасхи братом, не рожденным матерью от одного отца… На совете отряда предложи ее на должность командира. Много среди гехинцев молодцов удалых да достойных… Но у Таймасхи есть еще одно преимущество: она не только смелая, как волк, но и хитрая, как лисица… Хорошо знает повадки неверных и всегда принимает верное решение. Не смотрите на то, что она девушка… У нее храброе сердце и твердая рука…

Он замолк. Слышно было, как с веток падают капельки дождя. С его побледневших губ сорвались последние слова:

– Нохчийн цIе ца йожош, сийначу цIергахь дагалаш. 1 Таймасха делала все от нее зависящее, чтобы выполнить последнюю просьбу храброго и благородного предводителя отряда гехинцев Алхин Лечи. Слава об отважной и неустрашимой чеченской воительнице облетела вскоре не только Северный Кавказ, но и долетела до далеких берегов Невы. Сам царь Николай I заинтересовался ее личностью. Целая серия публикаций о ней прошла по ряду российских журналов и привлекла к себе всеобщее внимание.

Но не всех радовало такое положение дел. Больше всех это задевало имама Шамиля. Как-то отозвав в сторону Товсултана, он небрежно бросил:

– Я не знал, что у гехинцев перевелись мужчины и за оружие вынуждены были взяться женщины. Что скажешь, наиб Гехинский?

– Не понимаю тебя, имам…

– Ну как же… Повсюду гремит молва, что какая-то Таймасха из Гехов разбила отряд неверных.

– Да, имам, Таймасха – смелая и достойная девушка. Она могла.

– А ты не можешь?

– Тебе лучше знать, имам…

– Скажи-ка мне, наиб Гехинский, доводилось ли тебе когда-нибудь видеть, чтобы женщина была предводителем?

– Не доводилось, имам.

– И мне не доводилось. Ни по шариату, ни по адату женщина не может верховодить мужчинами, тем более в военном деле. Это противоестественно. Поэтому…

Шамиль выдержал паузу и продолжил:

– …Ты должен переговорить с ней и указать ей ее место… А место это возле печки…

– Имам, я плохой переговорщик… Избавь меня от этой миссии. Мое дело – воевать…

– Твое дело – выполнять то, что на тебя возлагает твой имам. И на этом закончим разговор. Я не допущу, чтобы в моем курятнике куры кричали по-петушиному. Ясно?

– Да, имам.

– Иди и делай, что тебе говорят.

…С тяжелым камнем на душе отправился Товсултан исполнять приказ имама Шамиля. С одной стороны, он понимал, что имам прав. Негоже чеченской женщине, и тем более девушке, скакать на лошади и размахивать шашкой. К тому же – командовать мужчинами. Что, среди гехинцев перевелись джигиты?..

С другой стороны, Таймасха защищает свою землю, воюет с захватчиками, рискует, наравне со всеми делит трудности и лишения… Кто может запретить ей это?! Уже девять лет, как по ее следам рыщут царские ищейки. Но она неуловима! Почти из каждого боя или схватки ее отряд выходил победителем. В народе Таймасха пользуется огромным уважением. О ее храбрости слагают илли… Как ей сказать: бросай все это и займи свое место у печки?! Лучше бы имам послал его в самую гущу сражения с превосходящими силами противника. Как к этому отнесется сама Таймасха?

Таймасха выслушала его внимательно. Спокойно. Хотя сама эта тема была для нее неприятна с самого начала. Но приличия, чеченский этикет требовали именно такой реакции. Голос Товсултана звучал в тишине, словно эхо в горах.

– Ты должна правильно понять… Все мы тебя высоко ценим и уважаем… Однако есть вещи, которые выходят за рамки общепринятых норм и адатов… Тогда возникает необходимость исправить что-то… Мне не просто говорить тебе об этом. Но такова воля нашего имама… Шамиля.

– «Нашего имама»? – удивленно вскинула бровь Таймасха.

– Ну да, нашего имама, – слегка растерялся Товсултан, почувствовав неладное.

– У меня нет имама по имени Шамиль, – коротко, но твердо произнесла Таймасха.

– Как это нет? – не понял Товсултан и заметно побледнел.

– У меня есть мое село… Моя земля… Моя Родина… Мулла Хаси, который все время призывал нас защищать свой край. Свою свободу. Я росла и воспитывалась на этом. Никто и никогда не обмолвился даже словом, что это распространяется только на мужчин.

– Но по шариату и по адату четко определено место женщины, – не совсем уверенно возразил Товсултан, осознавая в глубине души всю зыбкость своих доводов.

– А кто для нас определяет нормы шариата и адата?

– Как «кто»? Имам Шамиль.

– Я не знаю такого чеченца.

– Он дагестанец…

– Вот пусть он и устраивает свои порядки в Дагестане. – Нечего хозяйничать в чужом доме!

– Своим имамом его избрал народ…

– Я не избирала его своим имамом. И Дунда не избирал… И Гамбулат… И Хаси… И старый Гантамир… Мы что – не народ?

– Я выполняю поручение имама.

– Мы все – гехинцы, и в горе, и в радости. Почему нас пришелец делит на правых и неправых?! Почему он нас учит, как надо жить? Наши предки никогда не ходили под чужаками. Не терпели ничьей власти над собой.

– Шамиль пришел к нам с именем Аллаха на устах и с Кораном в руках.

– Я бы сказала: «с шашкой и палкой в руках»… Когда это было видано, чтобы чеченцев публично палками наказывали?! Чтобы курение приравнивалось к преступлению и греху? Чтобы запрещали играть на гармошке и танцевать? Чтобы молодым заказывали дорогу к роднику? Почему дагестанец решает, что и как надо делать чеченцам?

– Потому что он отвечает перед Богом за все наши деяния! – вспылил Товсултан, чувствуя, что Таймасха вот-вот загонит его в угол своими острыми и неприятными вопросами. Нередко он сам задумывался над всем этим, но исчерпывающих ответов не находил.

– Никто не ляжет со мной в мою могилу, и перед Всевышним ответ держать мне одной. В посредниках не нуждаюсь… Извини меня за резкость. Я не должна была с тобой так разговаривать. Но ты затронул очень больную тему…

– Мы должны найти общий язык… И выход… Видит Аллах, я не хотел с такой миссией являться к тебе… Мне самому не по душе многое. Но низам 1 есть низам…

– Наш низам – закон предков. И слово Божье, ниспосланное нам через Пророка Мухаммада, мир ему и благословение Аллаха!

– Имам Шамиль несет нам свет ислама! На нем держится наша вера.

– Наша правда держится на правде, справедливости и гуманности, которые заложены в исламе.

– Шамиль – богослов, алим…

– Хаси-мулла разбирается в Коране не хуже. Но в чем Шамилю не откажешь, так это в том, что он хорошо умеет подбирать ключи к людям, особенно к чеченцам. Ловко маскирует свои подлинные цели и гонит перед собой чеченцев, как пастух отару овец.

– Он поднял знамя газавата!

– Зачем же тогда его прогнали сами дагестанцы, если он такой святой и праведный?

– Потому что не ведали, что творят, их разум помутился, у них пропал страх перед Богом.

– Но дагестанцы раньше нас приняли мусульманство… И мечетей у них больше… И ученых мужей с нашими не сравнивать… Как же они не узрели в нем своего устаза?

– Я здесь не для того, чтобы обсуждать имама, а для того, чтобы дать тебе понять… Дать знать… Объяснить… Подсказать, что тебе надлежит исполнить волю имама и заняться чисто женским делом. У нас есть кому воевать.

– Дунда! Зайди, пожалуйста.

Вошел Дунда.

– Ассалам алейкум! Да будет благословенен твой приход, Товсултан!

– Наш односельчанин прибыл к нам с… Впрочем, пусть сам скажет.

– Ва алейкум салам, Дунда. Рад видеть тебя живым и здравым. А приехал я к вам, чтобы передать волю нашего имама.

– Интересно.

– Имам желает, чтобы Таймасха занялась, наконец, женским делом и оставила военный промысел мужчинам. Я как наиб Гехинский желаю того же.

– Спасибо, Товсултан, я уж думал, что выселять нас будете из села, как неугодных имаму лиц.

– Причем тут выселять?

– Как причем? Шамиль распорядился, чтоб в Гехах поселили пять дагестанских семей. Или тебя не поставили в известность?

– Ну, в общем… – замялся Товсултан, – Шамиль – хозяин всей Чечни и делает здесь все, что ему заблагорассудится. Дагестанцы – наши братья… Долг гостеприимства нас обязывает…

– Почему все время нас, чеченцев, к чему-нибудь обязывают? Я бы, например, не прочь поселиться на берегу моря. Но меня туда не пустят дагестанские братья. Скажут, езжай к себе в Чечню, нам и самим тут тесно. И они будут правы. Отчего мы должны принимать всех у себя?

– Он – имам Чечни и Дагестана! – аргументировал свою позицию Товсултан.

– Вот именно! – подхватил Дунда. – Пускай нападает на русских на территории Дагестана. Там размещает свою резиденцию. Оттуда совершает набеги на соседей. Нет, он не дурак. Во-первых, в Дагестане Шамиль не найдет такой поддержки, как в Чечне. Во-вторых, подвергать разорению и уничтожению дагестанские аулы ему как-то не с руки. Хотя дагестанцы и прогнали его… Отвернулись от него. Но своя собака всегда ближе соседской.

– Эти слухи распространяют неверные, чтобы стравить нас.

– Это не слухи, Товсултан, а правда, которую ты и тебе подобные не хотят видеть. Сладкозвучные речи дагестанского беглеца застилают вам глаза.

– Не желаю слушать!

– Ты затеял этот разговор!

– Я гость! Не забывайте про наши обычаи…

– Ты такой же гехинец, как и все мы тут. Гости другие… И те, что с Черного моря к нам идут, и те, что с Каспийского… Неужели непонятно? – Таймасха явно занервничала.

– Это война! – вспылил Товсултан. – Никакие они не соседи, а гяуры! Их надо уничтожать!

– Но почему нашими руками?! – возмутился Дунда.

– Этот человек несет чеченцам горе, и вред от него во всей полноте вскроется только со временем! – подлил масла в огонь незаметно вошедший старый Гантамир.

Присутствующие уважительно встали и поприветствовали вошедшего. Тот ответил на приветствие и не спеша начал:

– Шамиль не тот человек, за которого себя выдает. Религия, газават для него лишь приманка для легковерных чеченцев. Я слышал, что его еще ребенком подменили. Был Али, стал – Шамиль… Дам себе выколоть глаз, если вы встретите это имя среди настоящих горцев. Шамиль – это Шамуил на самом деле. И принадлежит он ветви Тати, то есть горских евреев, которые являются составной частью хазарского племени.

– При всем уважении к тебе, Гантамир, и ко всем присутствующим, я вынужден заявить, что это сплетни и грязные слухи, распространяемые специально нашими недругами, что расстроить дружбу Шамиля с чеченцами! – с негодованием выпалил Товсултан.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь в мужской разговор, – вклинилась в беседу Таймасха, – но мне кажется, нам не следует портить отношения из-за постороннего человека.

– Шамиль ценит и уважает чеченцев! – никак не успокаивался Товсултан.

– С чего ты взял? – спокойно возразил старый Гантамир. – Шамиль использует чеченцев, латает чеченцами дырки на своей черкеске.

– Я не могу больше оставаться здесь и слышать все это! – заявил Товсултан и решительно шагнул к выходу.

– Слепой не только тот, кто потерял или не имеет зрения от рождения, но и тот, кто с открытыми глазами не может отличить черное от белого, отделить правду от лжи! – бросил ему вслед старый Гантамир.

Товсултан гнал коня во весь опор, словно тот был виноват в его дурном настроении. У него с самого начала не лежала душа ни к этой поездке в родное село, ни к этому разговору с односельчанами. Вышло так, как он и предчувствовал. С тяжелыми мыслями Товсултан покидал до боли знакомые места и направлялся в сторону Ведено. «Что я скажу имаму?» – не выходило у него из головы.

Шамиль сам помог ему… Он смерил наиба насмешливым взглядом и, словно читая его мысли, встретил со словами:

– Вижу, земляки не очень-то обрадовались твоему приходу и не выразили желания подчиниться воле имама Чечни и Дагестана. Так?

– Да, имам.

– Наговорили кучу гадостей обо мне?

– Откуда тебе это известно? – вздрогнул наиб Гехинский.

– Я привык к этому. Люди в массе своей невежественны и завистливы. Твоих односельчан загубят гордыня и ослиное упорство, с которыми они все норовят плевать против ветра.

– Раз ты все знаешь, избавь меня от дальнейших объяснений, имам. Лучше я буду махать шашкой в бою, чем вести эти дурацкие переговоры. Не рожден для этого.

– Теперь я и сам вижу, – задумчиво произнес Шамиль. – Раньше были некоторые сомнения. Не справляешься ты со своими обязанностями. Слишком тяжела для тебя ноша наиба. Я поставлю на это место Магомед-Тагира Цумадинского…

– А что, среди гехинского народа не найдется достойного?! – вырвалось у Товсултана.

– Не нашлось же, – ехидно ответил имам Шамиль. – Гехинцы горазды языком молоть…

Эти слова укололи Товсултана прямо в сердце. Он в ярости сжал рукоять кинжала. Этот жест не остался незамеченным собеседником.

– Ты не кипятись, когда тебе в лицо правду говорят. Где это видано, чтобы женщина водила в бой мужчин?! Эта Таймасха напрашивается на большие неприятности. Я не потерплю ни от кого своеволия! И очень скоро ей придется держать ответ передо мной.

 

Июль в Чечне сродни пеклу. С раннего утра на землю опускается такой зной, что перехватывает дыхание. Солнце печет прямо в темя, прямо в глаза, прямо в лицо – никуда не спрятаться от него, нигде не укрыться. И надо же, именно в это время в командовании кавказской армии накапливается целая гора сведений, предупреждающих о том, что имам Шамиль с основными силами двинулся в Салаватию, где намеревался подтолкнуть местных жителей к восстанию против царской администрации. Оттуда выступление горцев должно было распространиться по всему Дагестану. Проанализировав сложившуюся ситуацию, генерал Галафеев принял решение пройтись огнем и мечом по Малой Чечне. При этом он преследовал две цели. Так как чеченцы составляли основную ударную силу армии Шамиля, то последние, узнав об открытии русскими военных действий непосредственно у них дома, возможно, откажутся от похода в Дагестан и вернутся назад. Но до этого Галафеев успеет пройтись по всей Малой Чечне и навести здесь соответствующий порядок. Обстановка благоволила русским. В этой части Чечни отсутствовали боеспособные силы имама, мобилизованные главным образом в дагестанском направлении.

Галафеев предпринял наступление, не встретив на своем пути сколько-нибудь серьезного сопротивления. В середине лета один за другим пали чеченские селения: Чечана, Атаги, Чахкари, Агишбатой, Гойты, Чонгурой-юрт, Урус-Мартан, Гехи, Пешхой-Рошни и др. Казалось, вся равнинная Чечня смирилась с поражением и не помышляет более о жизни вольной, независимой. Но уже через неделю после кровавой экспедиции отрядов Галафеева чеченцы не только не покорились царским войскам, но собрали значительные силы и приготовились к ответным действиям. 10 июля в Гехинском лесу произошло сражение, которому суждено было войти в историю Кавказской войны. Майор Акимов принял в нем участие и запомнил события того дня на всю жизнь.

 

А. Юров пишет: «…Едва передние роты подошли к тому месту, откуда раздались выстрелы, как лес мгновенно ожил: затрещал беглый огонь и перед куринцами ясно обозначились ряды завалов. Первый наш натиск не был так удачен: головным частям оказалось не под силу выбить упорно защищавшихся чеченцев; но когда подоспели все роты, вторично загремело «ура!» и через минуту наши штыки засверкали на завалах.

…С приближением арьергарда чеченцы оставили совсем в покое куринцев и всеми силами набросились на барона Врангеля. Графцы были окружены со всех сторон; натиск следовал за натиском; бой кипел с редким ожесточением. Положение арьергарда становилось серьезным; ускорить движение было невозможно – и без того едва успевали подбирать раненых, долго задерживаться на месте опасно – могли отрезать от главных сил. В эту критическую минуту подоспел батальон куринцев, посланный Фрейтагом на выручку; с его поддержкою окровавленные графцы дебушировали, наконец, из леса.

Чеченцы бросились было последний раз в шашки, но встреченные картечью и беглым огнем, быстро исчезли в лесу».

 

Акимов присел на траву и первым делом вытер лоб, на котором кровь и пот, перемешавшись между собой, образовали жидкую липкую массу, стекавшую на глаза и дальше на щеки. Рана была пустяковая, больше всего его угнетало обязанность делать то, против чего бунтовала душа. Каждое сражение, каждый бой с чеченцами приносили ему разочарование и досаду, душевные муки: зачем убивать людей только за то, что они хотят жить по своим законам и разумению, не желая подчиняться чужой воле и чужим порядкам, пусть даже более демократичным и цивилизованным?! Но другие-то могут смотреть на все это совсем иначе, под другим углом зрения.

Его мысли прервал поручик Лермонтов, который дружелюбно махнув ему рукой, скрылся за ближним кустарником. Среди солдат и офицеров Куринского полка он пользовался неоднозначной репутацией. Одни считали его выскочкой, забиякой и гордецом, кичившимся не столько смелостью и отвагой в бою, сколько высокопарными и заносчивыми речами за столиком, сгибающимся под тяжестью бутылок с шампанским. А как же?! Ведь он поэт, сочиняет вирши, в которых смеет бросать обидные слова в адрес самого царя. За это его и отправили на Кавказ, который отличается от Сибири разве что умеренным климатом. А в остальном – гиблое место да и только! Майор и не подозревал в ту минуту, что на следующий день они снова окажутся вместе у небольшой речки Валерик, где развернется кровавая драма, которая станет достоянием всего человечества благодаря острому и проницательному перу Михаила Юрьевича Лермонтова.

 

А. Юров дает нам такое описание этого события: «…Лес клиньями с обеих сторон подходил к дороге. Речка Валерик, протекавшая по самой его опушке в глубоких, совершенно отвесных берегах, пересекала дорогу перпендикулярно; правый – наш – берег более открытый, левый же – сплошь окаймлен густым лесом, прорубленным лишь у самой дороги на ружейный выстрел в обе стороны, еще во время зимних экспедиций генерала Пулло – нашими теперешними врагами – чеченцами. Короче, открывшаяся перед глазами отряда местность представляла как бы бастионный фронт, с глубоким водяным рвом.

…Полагая, что путь свободен, генерал Галафеев счел лишним произвести рекогносцировку, осветить лес, прежде чем лезть в его чащу.

…Уже наша цепь подошла на ружейный выстрел, а в лесу царила прежняя тишина. Но лишь только артиллерия, выехавшая за стрелками, начала сниматься с передков, как орудия и цепь были засыпаны пулями. Мгновенно три батальона куринцев бросились в опушку; правее дороги пошли первые полу-батальоны под командою майора Пулло, левее же вторые – с майором Виттортом и эстляндского егерного полка Бабиным… Храбрый Фрейтаг сам вел на кровавый бой своих егерей; …добежав до леса, куринцы неожиданно наткнулись на отвесный овраг, увенчанный грозными завалами, откуда роем полетели пули, поражая наших егерей на выбор! Узнав о встреченном куринцами препятствии, командовавший саперными ротами капитан Гернет без приказания бросился вперед, но опоздал: Фрейтаг обошелся без помощи саперов. Подсаживая друг друга, куринцы, по грудь в воде, перебрались через овраг, одновременно вскочили на завалы по обе стороны дороги и сошлись лицом к лицу с чеченцами, огонь умолк, и началась работа штыков и кинжалов. Схватка продолжалась недолго; неприятель не мог устоять против егерей – лихих мастеров в лесном бою – и высыпал на поляну на левом берегу реки, но картечью двух конных орудий конной артиллерии поручика Евреннова снова погнали его обратно. В лесу по-прежнему затрещали перестрелка, куринцы снова бросились на врага, но это был уже не бой, а травля.

 

…Когда пехота начала вдаваться дальше в лес, части чеченцев удалось проскользнуть к опушке в нашу сторону; небольшая партия начала бить прикрытие обоза, но вся легла под штыками второго полу-батальона мингрельцев; появилась другая партия, но, встреченная картечью двух конных орудий, спряталась в лес… наконец, третья группа чеченцев осыпала пулями свиту генерала Галафеева, ехавшего вперед, к Фрейтагу, но была атакована его личным конвоем и почти вся изрублена.

Между тем, первый полу-батальон мингрельцев, направленный за куринцами, взяв значительно левее дороги и продвигаясь вперед, наткнулся на сильный завал. Встреченные убийственным огнем и сильно поредевшие роты остановились; ободренные чеченцы выскочили из-за завала и с гиком бросились в шашки. Сомкнувшись в кучки, мингрельцы с трудом отбивались от исступленного неприятеля; но в это время сзади гаркнули «ура» и две роты князя варшавского полка, с подполковником Тиличеевым, бросились в штыки на озадаченных чеченцев и, на плечах их, вместе с мингрельцами, ворвались в завал. Через несколько минут и этот последний оплот чеченцев был в наших руках. Этот кровавый эпизод вырвал немало жертв; в том числе пал и храбрый Тиличеев с простреленной грудью. Мало-помалу бой начал утихать.

 

…Если лесной бой вообще принадлежит к числу труднейших операций на войне, то картина боя в вековом чеченском лесу поистине ужасна. Здесь управление войсками невозможно, и начальству оставалась одна надежда на беззаветную доблесть и боевую сметку солдата. Неприятель был невидим, а между тем каждое дерево, каждый куст грозили смертью. Едва разорвется цепь или часть ослабеет от убыли, как, точно из-под земли, вырастали сотни шашек и кинжалов, и чеченцы, с потрясающим даже привычные натуры гиком, бросались вперед. Хороший отпор – и все снова исчезает, только пули градом сыпятся в наши ряды, но горе, если солдаты терялись или падали духом; ни один из них не выносил своих костей из лесной трущобы. В данном случае чеченцы имели дело с закаленными в боях кавказскими полками; имена куринцев, графцев, кавказских саперов и мингрельцев сами говорят за себя».

Речку Валерик с чистой и прозрачной водой, бегущей весело и беззаботно со стороны величественных заснеженных гор по направлению к равнинной части Малой Чечни, в тот день 11 июля 1840-го года невозможно было узнать. К вечеру она окрасилась в багрово-красный цвет и текла уже не так бойко и шустро, как в прежние времена. Вода в речке была теплой и слизкой от крови и пота бездыханных тел, которые лежали по всему течению.

И чеченцы, и русские понесли в этом бою тяжелые потери. Горцы не досчитались в своих рядах до 150 человек убитыми. С российской стороны поплатились жизнью 6 обер-офицеров, 65 нижних чинов, ранено 2 штаб- и 16 обер-офицеров, 1 чиновник и 198 нижних чинов, без вести пропал 1 обер-офицер.

Эхо сражения у села Валерик достигло невских берегов. О событиях того дня докладывали лично императору, который выразил свое недовольство грубейшими ошибками, допущенными генералом Галафеевым.

Широкий резонанс вызвал этот бой и среди гехинцев, которые открыто негодовали по поводу бездействия имама Шамиля, который в такой ответственный момент покинул Малую Чечню, отдав ее на растерзание многочисленных царских войск, наводивших их край, словно голодная саранча.

На майдане возле мечети речь держал старый Гантамир:

– Народ гехинский! Чеченцы! Я хочу спросить у вас: где находится сейчас имам Шамиль?

– В Дагестане! – раздалось из толпы.

– Где же ему еще находиться…

– Вот именно! – будто этого ответа и ждал гехинский оратор. – Конечно, в Дагестане, ибо там его дом, там его родина. А наши дома здесь горят, наша родина Чечня стонет под сапогом царского солдата. К чему нам имам, который в самый трудный момент покидает своих последователей и спокойно наблюдает за происходящим со стороны?

– Позвольте мне сказать, – подал голос из толпы Хамбетар, известный своими дружескими отношениями с Шамилем. – Насколько мне известно, имам направился в страну дагестанцев, неся на острие своей шашки священный газават. И там он не на вечеринках гуляет, а теснит повсюду гяуров. Считаю обвинения в его адрес несправедливыми.

– В том, что ты, Хамбетар, заступаешься за этого человека, нет ничего удивительного, – выступил вперед Дунда, – ибо пьете вы воду из одного источника и цели имеете, по всей вероятности, общие.

– Что ты этим хочешь сказать? – побагровел Хамбетар.

– Только то, что вы хорошо понимаете друг друга и у вас нет никаких разногласий между собой. Но народ гехинский в отличие от тебя не прочь бы получить вразумительные ответы на вопросы, которые нас очень волнуют. В частности, почему Шамиль покинул Чечню, не оставив здесь достаточно сил на случай, если русские, воспользовавшись их отсутствием, нападут на наши села, как это и произошло? А может, расчет именно на этом и строился?

– Ты хочешь обвинить Шамиля в сговоре с русскими?! – завопил Хамбетар. – Одумайся, Дунда. Побойся Бога!

– Гехинцы! – вступила в словесный спор Таймасха. – Прошу простить меня за то, что вынуждена вмешаться, хотя знаю, что в вашем присутствии мне следовало бы молчать…

– Говори, Таймасха, – за всех разрешил старый Гантамир. – Свое право на слово среди мужчин ты завоевала храбростью и доблестью в битвах с врагами.

– Благодарю вас, гехинцы, за то уважение, которого, может быть, я не заслуживаю… – Она справилась с волнением, перевела дыхание и приступила к основному: – По-моему, мы сейчас говорим не о том... Когда это наши дела и наши проблемы за нас решали другие, пришлые? Помнишь ли ты такие времена, Воккха Дада? – обратилась она к старому Гантамиру.

– На моей памяти такого никогда не было, – заявил тот. – Даже от предков не слышал…

– Так почему мы предъявляем какие-то претензии дагестанцу Шамилю, который идет туда, куда считает нужным и воюет там, где находит это необходимым? По-моему, мы несправедливы к нему и, сами не подозревая, хотим переложить тяжелый груз ответственности со своих плеч на плечи других. Никто не будет любить землю чеченскую больше, чем сами чеченцы. Никто не будет так болеть за чеченский народ, как мы с вами. Никто не добудет нам свободу, кроме нас самих. Шамиль, наверное, храбрый воин, начитанный алим и хороший предводитель. Но я никогда не приму его в качестве хакима над собой. Никогда не пойду за ним и не доверю ему судьбу нашего народа. Вот где кроется причина того, что мы никогда не будем вместе. Я не верю ему, и у меня есть на то основания.

– Назови их! – крикнул кто-то.

– Раз просите, слушайте. Мне не нравится, что Шамиль всячески поощряет и способствует тому, что выходцы из Дагестана и других мест семьями расселяются по всей Чечне. Я не против гостеприимства и не питаю никаких предубеждений против других народов. Но Создатель наш даровал каждому народу свой угол на этой огромной земле, дал язык, обычаи и нравы, которые свойственны только ему. Зачем же перемешивать горох с зерном? Для каждого существует отдельная сапетка. Я отвергаю право Шамиля вмешиваться в жизнь моего народа. Почему он должен устанавливать порядки в нашем доме: петь или не петь песни, танцевать или не танцевать на вечеринках и ловзарах, какую одежду носить и каких устазов себе выбирать… Разве не Аллах создал нас чеченцами и не Он наделил нас теми чертами, которые и выделяют чеченцев среди других народов?

– Верно рассуждаешь, дочь моя! – не выдержал Гантамир. – Вразуми нас и дай правильное направление мысли! А то обросли мы жирком самодовольства, с одной стороны, и обленились непозволительно, с другой стороны.

Подбодренная такими словами Таймасха продолжила:

– Я не одобряю систему налогов, которую навязывает нам Шамиль. Не разделяю его подход к несению военной службы… И многое другое. Заставлять чеченцев насильно делать то, против чего протестует их суть – занятие напрасное и опасное. Отчего это у имама в особой немилости чеченские наибы, известные своей удалью, мудростью и благоразумием – Ташу-хаджи, Ахмад Автуринский, Талхиг Шалинский, Бота и другие? Вместо них он привозит и расставляет повсюду своих земляков, против которых мы ничего не имеем, но предпочитаем видеть их и общаться с ними только как с гостями, а не князьями над нами? Если вам не достаточно, могу продолжить…

– ВаллахIи-биллахIи, дочь моя, ты сказала столько, сколько хватило бы даже слепцу понять, что его ведут куда-то не туда, сладко напевая о райских кущах. Ты не согласен, Хамбетар?

– Порой истина выглядит такой близкой и очевидной, что за нее с охотой хватаются все, – глубокомысленно произнес Хамбетар. – Но проходит какое-то время, и истина, казавшаяся доселе незыблемой, рассеивается, как утренний туман. Давайте не будем, гехинцы, торопиться с выводами и оценками. Может быть, правда лежит где-то посередине.

– Время все расставит по местам, – рассудил Гантамир. – Но несомненно одно – на чеченской арбе должны петь чеченские песни. Любые другие достигнут уха, но не проникнут в душу. Так я скажу. Вот поселился среди нас недавно Куркаш-Махма. Пускай и дальше живет с нами. Но при этом пусть помнит, что не пристало гостю вести себя в чужом доме, как хозяин. Еще раз спасибо тебе, Таймасха, за острый ум твой и горячее сердце. Надеюсь, имам не обидится на нас, гехинцев, за то, что мы просто хотим разобраться в тех сложных делах и событиях, которые наваливаются на нас в последнее время, словно камнепад в горах...

 

Но имаму Шамилю было не до дискуссий и словопрений, которые гехинцы устроили по его душу. Он внимательно следил за развитием событий в Чечне и терпеливо выжидал своего часа для решительного контрнаступления. Воспользовавшись тем, что основные российские силы были задействованы в Малой Чечне, Шамиль предпринял успешные вылазки в северной части Дагестана и взял под свое покровительство Андию, Гумбет и Салаватию. Доведя свою армию до 12 тысяч человек, имам обрушился на родную Аварию и установил там свои порядки.

Галафеев избрал следующую тактику. Он не стал спешно перебрасывать вверенные ему войска в Дагестан для решительного сражения с Шамилем. Вместо этого русский генерал стянул свои части в крепость Грозную и, произведя там необходимую подготовку, двинулся 27-го сентября через Ханкальское ущелье на Большую Чечню. По пути следования Галафеев истреблял аулы, хутора, запасы сена и хлеба, как это делали везде на Кавказе. 29-го сентября 1840-го года царские войска без боя заняли Герменчук и генерал Галафеев принялся за строительство временного военного укрепления поблизости этого села. Отсюда они планировали совершать нападения на другие населенные пункты, расположенные в Большой Чечне.

Шамиль столкнулся с дилеммой: он не располагал достаточными силами, чтобы дать генеральное сражение русским, которые располагали смертоносной артиллерией и победно продвигались вперед, и вместе с тем существовала реальная угроза того, что выжидательная позиция имама приведет его к полной потере контроля и над Малой, и над Большой Чечней, если он не предпримет серьезных действий. Посчитав, что дальнейшее промедление чревато наихудшими последствиями, Шамиль занял аул Саит-юрт вблизи Автуров. Выступивший одновременно Ахверди-Магома овладел Герменчуком, из которого уже ушли русские войска. Однако в ночь на 3-е октября Галафеев неожиданно напал на Герменчук, защитники которого после короткого, но ожесточенного боя отступили. Селение подверглось сожжению. На следующий день такая же участь постигла Шали. Затем наступила очередь всех близлежащих хуторов. В этот момент к Шамилю и прибыл Куркаш-Махма из Гехов с доносом.

– Гехинцы возроптали против тебя, о грозный имам, и помышляют дела дурные в отношении могучего льва ислама.

– Они не ведают, что творят, ибо слепы глазами и ничтожны умом! – вскричал Шамиль.

– А больше всех народ против тебя настраивают этот старый осел Гантамир и засидевшая в девках Таймасха.

– Я уже не раз слышал это имя, и, клянусь святым писанием, она представляет большую угрозу для нашего дела, чем все гехинские мужчины вместе взятые.

 

О Таймасхе вспоминали и в далеком Петербурге.

25-го октября 1840-го года император Николай I пребывал в дурном расположении духа. Он не говорил, а выговаривал Бекетову-Кубанскому, чеканя каждое слово.

– Я недоволен тем, как у нас продвигаются дела на Кавказе. Военный министр, командующий твердят мне одно, а известия, поступающие оттуда через третьи лица, свидетельствуют о другом. Кто-нибудь скажет мне об истинном положении там?

– Как вы верно позволили заметить, Ваше императорское величество, на Кавказе обстановка складывается неудовлетворительно для нас, – вкрадчиво начал старый лис Бектов-Кубанский. – Следуя Вашим справедливым нареканиям, нами приняты кое-какие меры для наведения должного порядка в Кавказском корпусе – отстранен от командования командир Чеченского отряда генерал Галафеев и его место занял Грабе, на которого мы возлагаем большие надежды…

– Но эти надежды пока что не оправдываются, не так ли, милостивый сударь?

– Вы, как всегда, правы, Ваше императорское величество. Разбойник Шамиль в Большой Чечне предпринял несколько вылазок, которые закончились для нас немалым уроном…

– Я жду от Вас конкретных предложений, а не рассуждений вокруг упущений и головотяпства, – оборвал собеседника император Николай I.

– Ваше императорское величество! Как Вы неоднократно указывали, нам следует изменить некоторые подходы в кавказской кампании. Вы уже не раз высказывались по этому поводу, но выводы не сделаны…

– Так сделайте же!

– Нижайше прошу выслушать меня, Ваше императорское величество… Не о себе пекусь, а более о пользе Отечества нашего забочусь… Я с чеченцами не раз в боях лицом к лицу сходился… Совершеннейшие головорезы и разбойники; и при этом дисциплину строгую имеют и к войне способности великие проявляют… Что мужчины, что женщины, старики и даже дети – все едино… Шамиль, поганец эдакий, только на первый взгляд заправляет всеми делами. Есть у нас сведения, что в Малой Чечне военными партиями промышляет… баба местная…

– Какая еще баба?! – удивленно вскинул бровь император.

– Оная девица происходит из селения Гехи, самого крупного населенного пункта в Малой Чечне. Чрезвычайно дерзка, нападает малым числом, но шума производит немалое количество; и неуловима, как ветер в поле. Писаки наши и иные бумагомаратели уже прозвали ее чеченской Жанной д’Арк… Насколько сие верно, не могу судить, но она отказывается присягать Шамилю и даже обзывает его словами обидными, колкими…

– И что из этого?

– Разумею, что нам всячески надобно смуту между самими чеченцами возбуждать, натравливая одних на других; бить их затем по одиночке… Держать, как Вы изволили заметить, кнут в одной руке и пряник в другой. Всяческими путями умаслить туземцев посулами и выгодами в случае смирения и покорности… Я тут давеча одну бумагу составил с учетом Ваших замечаний и указаний. Свел все Ваши высказывания в этом вопросе в единый документ. Извольте зачитать Вам, Ваше императорское величество?

– Читайте!

Бекетов-Кубанский никогда не лез за словом в карман и также имел обыкновение в случае надобности лезть за пазуху и доставать оттуда, с ловкостью фокусника, нужную бумагу, предусмотрительно припасенную заранее.

– Слушаюсь, Ваше императорское величество. Циркуляр сей составлен с Ваших слов и указаний, в соответствии с ходом мыслей и пожеланий, высказанных по данному вопросу… Я лишь позволил себе оформить все это письменно. И выглядит сей циркуляр таким образом:

«Предначертанный Государем Императором план общего усмирения кавказских племен основан на той главной мысли, что оно возможно только посредством постепенного овладения всеми или большей частью способов, какие теперь имеют горцы к своему существованию, дабы, стеснив их через то в общественном и частном быту до возможной степени, вынудить их к безусловной покорности воле правительства. Сообразно с сим, предложенные действия имеют целью, с одной стороны, стеснение горцев в их землях, посредством занятия русским населением удобных к хлебопашеству низменностей, а с другой – пресечение им всех путей к внешним сношениям и к приобретению необходимых им жизненных потребностей, иначе как по непосредственным распоряжениям правительства или его согласия и дозволения…»

Придворный старый лис сделал небольшую паузу, посчитав, что теперь самое время проверить реакцию царя на свои старания. Была еще одна причина, которая внутренне сковывала Бекетова-Кубанского. Фактически весь набор средств, предлагаемый для усмирения края, был позаимствован им из доктрины военно-экономической блокады, которую изобрел в бытность свою наместником на Кавказе А.П. Ермолов. Но Николай I этого сходства не заметил, счел необходимым внести существенное дополнение:

– Здесь нужно особо выделить, что главным инструментом покорения Кавказа для нас по-прежнему является сила оружия… – затем задумался и развил тезис несколько в смягченном виде, – но употребление оного строго ограничено пределами предначертанного плана. Всякая мысль об отдельных экспедициях и частных воинских поисках тогда же была отвергнута, так как бесчисленные опыты предшествовавших лет положительно доказали, что подобные действия, бесполезно раздражая горцев, не могут иметь ни малейшего влияния на их усмирение по маловажности и ничтожности наносимого ими вреда, который в полудиком состоянии горских племен слишком удобно и легко вознаграждается…

– Совершенно верно изволили заметить, Ваше императорское величество, – поддержал Бекетов-Кубанский царствующую особу. – Непременно внесу сие ценное дополнение… Оно завершает целостность общей картины и указывает войскам, как им следует вести себя с учетом Вашего величайшего волеизъявления…

– …Предстоит усмирить возмутившиеся племена Северного Дагестана вообще… и примерно наказать его жителей за ряд измен. Особо надобно усердствовать в Чечне… одним словом, нужно неукоснительно соблюдать вышеобозначенные предписания и уложения, ибо имею твердую волю усмирить этот край во благо Отечества нашего и тамошних племен неразумных, которые сами не ведают, в каком невежестве и заблуждениях пребывают, – глубокомысленно и настоятельно заявил Николай I. – Россия не допустит ослабления своих южных рубежей. На то напрасно надеются в Стамбуле и Тегеране. Не быть сему!

– Воистину так, Ваше императорское величество!

– Что вы там говорили про девицу-то? – вдруг спохватился Николай I. – Которая за Жанну д’Арк у них…

– Девицу ту чеченцы кличут между собой Тай-мас-ха дочь Ломы из Гехов… Предводительница шайки разбойников… Но шалостями своими известна в Малой и Большой Чечне… Даже Шамилю – душегубу окаянному – неподвластна…

– Гм… Знатно, знатно… И занятно…

– Ваше императорское величество! Мыслишка одна закралась мне в голову. Вот ежели бы Вам она пришлась бы по вкусу…

– Излагай яснее.

– Лукавый на ухо нашептал, Ваше императорское величество. Изловить оную девицу любыми путями да в Петербург доставить пред Ваши светлые очи… Простите, коли чепуху и бред несу… Стар, наверное, стал. Не взыщите, Ваше императорское величество!

– Отчего же, отчего же… Лукавый-то дело говорит… Ежели умеючи подойти да волю воображению дать, то пользу немалую можно извлечь…

– О том я и подумал, Ваше императорское величество! Зная широту Ваших познаний, острый ум и прилежность в делах государственных…

– Даю свое добро на то, – милостиво пошел навстречу Никола I. – Действуйте от моего имени… Держите меня в курсе… Особо не распространяйтесь. Предмет деликатный и не допускает огласки… Бунтовщик Шамиль с ней не совладал, зато… Занятно, занятно…

Всего неделю как Клаузевиц покинул Петербург с особым поручением, и вот перед его восхищенным взором опять открылась цепь величественных гор, таких таинственных, недоступных, притягивающих к себе, словно магнит.

Их встреча с Акимовым была теплой и искренней. Оба несказанно обрадовались.

Генерал фон Клаузевиц предстал перед Акимовым при полном параде.

– Рад, очень рад, Ваше высочество, – со смешанными чувствами зачастил Акимов.

С одной стороны, перед ним стоял старший по званию и положению, с которым, хочешь-не хочешь, надо соблюдать субординацию. С другой стороны, их связывали просто человеческие отношения, которые выдержали испытание огнем. А это много значит.

– Батюшки! – развел руками Клаузевиц, который за время отсутствия успел приобрести даже какую-то легкость в движениях. – Как Вы возмужали, друг мой любезный, да и новый мундир Вам к лицу…

– Какими судьбами к нам? Надолго?

– Сие, – фон Клаузевиц понизил голос, осмотрелся – нет ли лишних ушей и глаз рядом, – …зависит от многих обстоятельств и от Вас лично, ибо в том важном предприятии, которое мне поручено самим… – поднял глаза, – Вам отводится не последнее место. Миссия моя деликатная и требует полнейшей тайны. По неопытности, сначала дело может показаться пустяковым, но ежели вникнуть в суть… Однако не буду торопить события. Как у вас тут? Не дюже чечены досаждают?

– Как всегда. То мы их потревожим, то они на нас вихрем налетят, бока намнут… Так и воюем…

– Государь император изволил недовольство проявить тем, как Кавказский корпус бестолково силы свои тратит и с племенами здешними неразумными неправильно отношения строит.

– Да уж хуже никуда…

– Посему будем менять тактику сообразно монаршеской воле и хотению…

– Давно пора. Иначе никогда из этой ямы не выкарабкаться. Сколько солдат положили, казенных щей проели, а конца не видно. Негоже так…

– Вот, скажи-ка ты мне, друг любезный, – перешел фон Клаузевиц на «ты», – что мы знаем о внутреннем устройстве туземцев? Что у них на душе? Для чего живут на белом свете?

– Ну… бусурманы… – замялся Акимов. – Поклоняются своему богу Аллаху и почитают пророка его Мухаммада… Доблестью отмечены и… дикими нравами. Но… такая жизнь их устраивает, и другой они не хотят.

– Мда-а, не густо… А ведь знание противника – полпобеды…

– Горцы ведут замкнутый образ жизни, никого к себе близко не подпускают. На контакты не идут.

– А ты пробовал, друг мой любезный?

– Было дело. Познакомился я тут с одним. Не то ногаец, не то тат по происхождению, но давно пристал к чеченцам, подстроился под них, язык выучил, обычаи…

– Чем занимается?

– Пастух.

– И как часто видитесь?

– Как придется… Не жалую я его, честно говоря.

– Что же так? Чем провинился?

– Склонность имеет неистребимую… к доносительству. Черная душа… Все ему не мило – и что чеченцы предприимчивы, и что они исправно молятся, и что традиции и обычаи свои хранят пуще всего на свете…

– Так сие же хорошо! – воскликнул Клаузевиц.

– Не уразумею…

– Ты вот что, друг мой любезный, обязательно устрой мне с ним знакомство. Мы с ним поякшаемся для пользы дела, ради которого я и прибыл сюда… Погоди-ка, погоди-ка… А на каком языке вы изъясняетесь?

– Ваше благородие, забыли, как я к ним в плен попал? Год и три месяца у них находился. Натерпелся, конечно, пока не сторговались… Заплатили выкуп, и я вольную-то получил. Пока сидел там у них, времени зря не терял, язык выучил. Худо-бедно, но разговор поддержать могу с чеченцами…

– На ловца и зверь бежит! – от удовольствия потер руки Клаузевиц. – Обязательно познакомь. Интерес к нему имею не праздный… В бою их видел, а так не доводилось.

Пастух Наураз представлял в глазах европейца непрезентабельный вид – низкого роста, с кривыми ногами и одутловатым лицом, испещренным следами оспы – он вызывал брезгливость. Когда Наураз открывал рот, собеседнику становилось совсем не по себе – изо рта торчали жалкие остатки зубов и, словно из бочки с тухлой рыбой, вырывался крайне неприятный запах. При этом он глупо улыбался и норовил прикоснуться к каждому, кто удостаивал его чести разговаривать с ним.

– Ты из какого села будешь? – спросил Клаузевиц.

– Село Гехи называется… Яхши село… Много коров, баранов… Чурек есть… Красавицы, какие у нас, больше нигде нет.

– А мужчины храбрые? – полюбопытствовал хитроумный пруссак.

– Мужчины – кремень…

– Почему же ты без кинжала?

– Зачем мне кинжал? Палка – мой кинжал. Я войну не люблю. Мирный человек я… Белый царь – яхши… Во дворце живет. На фаэтоне разъезжает. Много слуг содержит. У него аскеров, как песок в пустыне. Зачем с ним воевать?! У чеченов дурной башка. Шашка у них острая, ум – совсем тупой…

– Верно рассуждаешь, Наураз, – начал Клаузевиц. Он с первых минут понял, что «рыбка клюнула» и теперь главное – осторожно выводить ее. – У белого царя много народов и земель. Почему бы чеченцам не присоединиться к ним? Чем больше, тем лучше… Всем место найдется. Вот ты пастух, но голова у тебя варит… Война – плохо… Надо жить мирно… Разве не так?

– Так, так, – поспешил с ответом Наураз. – Но что один я сделаю? Старый Гантамир говорит «надо с русскими сражаться», Товсултан твердит «газават! газават!». Таймасха и та на войну зовет всех, вместо того, чтобы выйти замуж и рожать детей… Разве война – женское дело? Для горцев это позор. Совсем адаты забыли.

– Некрасиво, конечно, – подтвердил Клаузевиц, покачав головой. – Женщина должна знать свое место. А коли сама не знает, так ей указать надо. Зачем позор на всех мужчин навлекать?!

– ВаллахIи-биллахIи, дело говорит офицер. На коне скачет, шашкой машет, – куда это годится?! – возмущался пастух Наураз. – Кого удивить хочет?! Когда курица по-петушиному кричит, быть беде в курятнике.

– Ай-ай-ай, – сокрушался фон Клаузевиц. – Какие золотые слова.

– Наураз хочет жить мирно, Наураз хочет жениться, – разоткровенничался пастух. – Но у Наураза нет нахарташ 1, чтобы заплатить калым.

Он сделал кислое лицо и весь обмяк.

– Дурной обычай... Странные люди эти чеченцы…

– Ты что, не чеченец?

– Не-е-е-т, – протяжно ответил пастух. – Я пришлый. Из других мест… Сказали, в чеченской стороне хорошо. Много чурек есть… Работа нашлась… Вот я и остался. Но жениться хочу… Очень. Одному тяжело…

– Что бы ты хотел? – выдал вдруг фон Клаузевиц.

– Жениться бы хотел, – признался тот в каком-то неясном, но обнадеживающем предвкушении.

– Это понятно. Что тебе для этого нужно?

– Мне бы коня… Вот такого!

Он указал на скакуна Акимова.

– Будет тебе конь! – уверенно пообещал Клаузевиц. – Не хуже этого.

– Век не забуду, все для вас сделаю, что пожелаете! – рассыпался в благодарностях пастух. – Попросите взамен все что угодно…

И тут Акимов сообразил, к чему с самого начала клонил старый лис. Наураз был как раз тем человеком, который им нужен был для выполнения деликатного поручения, возложенного на генерала в Петербурге.

Скоро они приобрели у станичных казаков приличного коня, при виде которого глаза у Наураза разбежались. Он несколько раз обошел скакуна, ласково гладил по крупу, по гриве… При этом беспрестанно цокал языком. Восторг и радость, вызванные таким бесценным подарком, не умещались в его тесной груди. А тут, в придачу, новые знакомые пастуха неслыханную щедрость проявили:

– Бери деньги… Купишь себе потом корову и еще какую живность заведешь по-своему усмотрению.

 

После крупной неудачи Грабе в Ичкеринском лесу Николай I был раздражен до крайности. Он никак не мог взять в толк, как это русская армия, одолевшая непобедимого доселе Наполеона Бонапарта и прошедшая победным маршем пол-Европы, не в состоянии справиться с какими-то полудикими племенами. Нужно было срочно что-то предпринимать. Он вызвал к себе военного министра Чернышева и поставил перед ним задачу – немедленно выехать на Кавказ и лично изучить ситуацию.

– Меня серьезно беспокоят многократные бесплодные экспедиции, которые там предпринимаются за последнее время, – сказал он сурово. – Мы часто меняли генералов, но положение не меняется от этого. Надобно наконец во всем разобраться и навести должный порядок. Я хочу знать доподлинно, почему мы не можем убедить непокорные племена в превосходстве нашего оружия.

 

Военный министр Чернышев отбыл на Кавказ и, судя по всему, собрал неутешительную информацию. Во всяком случае, после его доклада государь император пришел к выводу прекратить на неопределенное время наступательные действия и приложить все усилия к закреплению завоеванных позиций. Идя навстречу высочайшей воле, российское правительство приняло решение выдержать годовую… паузу. За это время Николай I рассчитывал изменить стратегию и тактику действий на Кавказе. Прежде всего следовало сделать упор не на вооруженную победу над многочисленными разрозненными племенами, за которыми невозможно было угнаться и разбивать их поодиночке, используя для этого регулярную армию. Армия как государственная машина, призванная главным образом разрушать и устрашать внешнего противника, не могла по определению служить инструментом подавления народов и племен, отстаивающих свое право на независимое и достойное существование на своих исконных территориях.

Поэтому подспудно зрело осознание того, что на Кавказе России целесообразней вести себя не как оккупанту на захваченных землях, а всячески демонстрировать преимущество мирного сосуществования. Не завоевание, а умиротворение Кавказа – таким представлялся выход из тупиковой ситуации, которая сложилась на южных рубежах России к 1842-му году.

Стараясь сохранить «лицо», Николай I всеми доступными средствами пытался показать всем, что крепкой рукой правит страной и временные неудачи на Кавказе не в состоянии испортить общую картину благополучия и стабильности в управляемой им империи. Превращение из «ястреба» в «голубя» в этом контексте не могло рассматриваться как проявление слабости или признание своего поражения в этой бесконечной и изнурительной войне с кавказскими туземцами.

– Проявите великодушие и милость свою бескрайнюю, – нашептывал ему на ухо Бекетов-Кубанский. – Сие оружие сильнее штыков и пушек… Эти дикие племена подчинятся Вам, уразумев, что дружеское совместное житие с Россией сулят им выгоды непременные, чем грозные баталии и бессмысленное противостояние с нами. Не кнутом единым, но пряником сахарным установила свое владычество корона аглицкая над дикой и неуправляемой Индией. Горцы почитают милость и благородство выше всякого оружия. Смею напомнить Вам, Ваше императорское величество, что пленение знаменитой чеченской воительницы и Ваше великодушие и доброжелательство в отношении оной будут восприняты всеми положительно и одобрительно… Ибо это явится ярким свидетельством Ваших добропорядочных и миролюбивых устремлений, столь свойственных великим особам, к коим Вы, безусловно, принадлежите.

– Так действуйте! – с явным нетерпением выпалил государь император.

– Ваше величество, целиком полагаясь на Вашу мудрость и ангельский характер, позволил я себе отправить на Кавказ доверенное лицо, предписав, как надо действовать и какие меры предпринять для поимки и доставки в Петербург оной девицы, о которой широко молва идет. Судя по его первым депешам, дело наше успешно продвигается и близко к благополучному завершению.

 

Бекетов-Кубанский нисколько не преувеличивал и не выдавал желаемое за действительное. Генерал фон Клаузевиц и майор Акимов вплотную приблизились к выполнению поставленной перед ними миссии. Они нашли подходящего человека, который мог их вывести на след неуловимой Таймасхи Гехинской.

Но в последний момент вышел конфуз. Получив коня и деньги, Наураз, пообещав с три короба, вдруг исчез, словно камень, брошенный в бурный поток. Прошла неделя, вторая, а сельский пастух не подавал о себе никаких вестей. Первым забеспокоился фон Клаузевиц:

– Неужели эта шельма вшивая обвела нас вокруг пальца и сидит сейчас где-то в веселой компании таких же разбойников-головорезов и потешается над нашей доверчивостью и щедростью?..

– Никак невозможно, – отвергал эту версию более спокойный и трезвомыслящий Акимов. – Наверняка случилось нечто непредвиденное и он просто не может прийти на условленное место. Подождем еще.

 

Ждать пришлось месяц. Наконец Наураз появился там, где его с нетерпением и долго ждали фон Клаузевиц и Акимов. Первый – весь на нервах. Второй – с твердой верой в успех задуманного предприятия.

Наураз предстал перед ними в неузнаваемо преображенном виде. На нем ладно сидела черкеска с газырями, на левом боку висел инкрустированный серебром кинжал, на голове – лихо заломленная набок папаха, а под ним – горячий конь.

Наураз объяснил свое долгое отсутствие тем, что после счастливого знакомства с ними он в корне изменил свою жизнь: прибарахлился, навел порядок в сакле и женился.

Акимов переводил, опуская те места, которые не нашли бы понимания у фон Клаузевица, и поведение нового знакомого в интерпретации толмача выглядело более-менее пристойно.

– Имам Шамиль совсем на гехинцев обиделся. Прислал нового наиба. Он собрал всех на майдане и сказал: «Не захотели жить по шариату, теперь я вам покажу силу законов имамата. Не буду вас пороть розгами за ослушание, а буду отсекать головы за нарушение моего низама».

– И как это восприняли сельчане?

– Плохо. Таймасха больше всех кричала, что чеченцы никогда над собой князей не терпели и имама терпеть не намерены.

– Какая смелая! – заметил с подтекстом фон Клаузевиц.

– У нее много аскеров… Иногда до 500, до 1000 человек доходит. Ей на помощь даже из других сел скачут, когда есть опасность или другая необходимость.

– Понаблюдай за ней… Сообщай нам… Мы же теперь товарищи… Чтоб о каждом ее шаге знали.

Наураз оказался очень сметливым. Через два дня он уже доносил:

– С Таймасхой постоянно находятся пятнадцать человек. Особо приближенным считается Дунда, которого она называет братом. Возле нее все время крутится ашуг Гамбулат. Поговаривают, что он ее тайный воздыхатель. Наибольшее влияние на нее имеют Хаси-мулла и старый Гантамир, которого почитает как отца. В селе ночует редко. За селом, в лесной чаще, располагается их стоянка. На западной части села зажигают костер, когда враги нападают на село. На северной стороне такой же костер разводят, когда возникает необходимость объявить общий сбор. По сигналу к условленному месту у Трех груш стекаются все, кто способен держать в руках палку. А всего их в минуту большой опасности набирается до 500 и даже 1000 аскеров.

План в голове фон Клаузевица созрел моментально. Он прекрасно сознавал, с каким нетерпением ждет Бекетов-Кубанский добрых вестей от него и как сердится, не получая таковых. Поэтому генерал торопил события…

Ключевая роль в задуманном предприятии отводилась Науразу. Он должен был первым сообщить Таймасхе, что на соседнее село Янды внезапно напали русские. Там якобы идет страшная резня. Оказавшись случайно поблизости он, Наураз, не мог отказать в просьбе несчастных яндийцев передать Таймасхе славной, чтоб она поторопилась к ним на помощь. Иначе их вырежут до последнего ребенка и старца.

Убедившись в том, что Таймасха без всяких подозрений примет эту страшную весть и поторопится на выручку к осажденным, ему, Науразу, предписывалось немедленно отправиться к северному склону на околице села и воспрепятствовать доступу дежурному юноше к сигнальному костру. Доносчик и предатель надеялся справиться с этой задачей без особого труда… Он подошел сзади к юноше в тот момент, когда тот собирался огнивом разжечь костер, объявляющий общий сбор гехинских ополченцев со всей округи. Резким ударом палки Наураз оглушил сигнальщика...

 

В этот день осторожность и бдительность, столь свойственные ей с детства, покинули Таймасху.

Услышав, что яндийцы оказались во вражеском кольце и зовут ее на помощь, она, не раздумывая, бросилась к коню, вскочила в седло и коротко скомандовала:

– За мной!

Все, кто в это время находился рядом, последовали ее примеру и устремились вслед за ней по направлению к Янды. На полном скаку отряд из одиннадцати человек пересек речку Валерик и углубился в лесную чащу. Через несколько минут они достигли открытой местности под названием Аккин-Ирзу. И тут на них со всех сторон обрушился град пуль. До этого майор Акимов отдал строгий приказ: «Во всадника в белом башлыке не стрелять! Брать живым!».

Фон Клаузевиц и Акимов уже знали от Наураза, что предводительница гехинского отряда имеет привычку носить белый башлык, по которому ее безошибочно можно узнать.

Первым сраженный неприятельской пулей пал верный Дунда, ее названый брат.

За ним Гамбулат, который одинаково хорошо играл на дечиг-пондаре и не хуже владел шашкой в бою.

Смекнув, что они окружены, оставшиеся в живых спешились и образовали круг. Их кони, привыкшие к команде «Лечь!», превратились в один миг в живой щит, за которым укрылись и начали отстреливаться гехинцы.

Но силы были слишком неравными. Русские напирали со всех сторон, и их пули легко достигали своей цели, ибо чеченцы в подобной диспозиции представляли для них всего-навсего живые мишени.

У них оставалась единственная и последняя надежда на то, что к ним подоспеет помощь.

 

Они не знали и не могли знать, что сигнальный костер так и не разгорится на этот раз, что Наураз, неряшливый сельский пастух, которого все жалели, стоит сейчас над телом юноши, оглушенного палкой, и злорадно усмехается, приговаривая:

– Так вам и надо! Я отомстил за все. Ха-ха-ха! Вы думали, Наураз – дундук, Наураз – нищий, Наураз подохнет, как собака под забором. Не будет по-вашему! У меня конь, как ветер! У меня жена, как сахар! Я переживу всех! И тебя переживу, святоша Хаси-мулла. И тебя, старый осел Гантамир. Я обхитрил и тебя, Таймасха, отправил прямо в волчью пасть… Ах ты, щенок паршивый, – взвыл он и, выхватив кинжал, стал наносить удары юноше, который очнулся и, плохо соображая, что же с ним произошло, машинально пытался дотянуться рукой до огнива, которое валялось рядом.

– Получай! Получай! – в злобном исступлении орал Наураз, не обращая внимания на кровь, в которой он весь испачкался. – И ты, Таймасха, и ты, Дунда, и ты, Гамбулат, и ты, Хаси-мулла – все вы подохнете сегодня. А я припеваючи буду долго жить со своей женушкой сахарной, медовой! Слышите меня?! Слышите меня?!

 

Но те, кого он называл поименно, не могли уже никого услышать. В живых остались всего два человека – Таймасха и Хаси-мулла, получивший смертельные ранения. Превозмогая боль и, собравшись с последними силами, алим воскликнул:

– Я Раббана, Я Расуллах1! Если закончился мой земной срок, отпущенный Тобой, помоги мне умереть достойно!

С этими словами Хаси-мулла с обнаженной шашкой бросился на неприятельскую цепь, которая вплотную приближалась к осажденным. Двое гренадеров одновременно воткнули штыки в тело безумца, бросившегося в атаку, и высоко подняв его над землей, сбросили вниз.

Все происходящее Таймасха видела, как в густом тумане. Кончились патроны, один за другим пали ее товарищи. Ни одна пуля не зацепила предводительницу гехинского отряда. Она не знала, как это объяснить, но видит Аллах, ей было бы лучше умереть, чем наблюдать за происходящим и чувствовать свое бессилие изменить что-либо, повлиять каким-то образом на исход сражения, уберечь хотя бы одного от неприятельской пули или штыка.

– Не стрелять! Взять живым! – кричал Акимов, увлекая за собой остальных.

Опытным взглядом он моментально оценил ситуацию. В кругу убитых людей и лошадей стояла одинокая фигура в белом башлыке. В груди забилось сердце: «Это она! Это она! Господи, помоги довершить успешно начатое дело!»

 

Она уже различала лица наступающих врагов. Впереди шел офицер, за ним солдаты… Вот-вот они сойдутся в смертельной схватке и ей больше никогда не видеть этого синего неба над головой, молодой травы у ног и товарищей, преданных смерти рядом. Пробил ее последний час. Нет ни страха, ни сожаления… Все кончается когда-нибудь. Она давно мысленно готовилась к этому дню. Знала, что рано или поздно он неизбежно придет. Так стоит ли убиваться по поводу того, что предопределено свыше? Она жила как умела и боролась как могла. До последней черты. До последнего патрона… Правда, у нее есть еще шашка. Таймасха крепко сжала рукоять. Ей показалось, что рука и рукоять шашки срослись, образуя нечто целое, единое и… смертоносное. Она почувствовала, как кровь ударила в голову.

– Гяуры! – закричала Таймасха и бросилась навстречу врагам. Она рубилась, не замечая вокруг себя ничего. Ничего, кроме усталости и напряжения, которые давали знать о себе все острее и острее.

Правая рука не слушалась ее. И тогда она принялась наносить удары левой рукой.

Лица наступающих слились в одну серую массу, которая покатывалась на нее со всех сторон и сжала ее до такой степени, что стало трудно дышать.

– Колите в ноги! В ноги колите! – не выдержал кто-то из солдат.

 

Таймасха почувствовала, что ноги не выдержат ее больше. Ощущение было такое, что душа покинула тело, и оно вот-вот рухнет, беспомощное и бездыханное. Перед глазами разверзлась густая тьма. Все вокруг смолкло, и сознание ее медленно начало угасать. Что-то легкое и воздушное выпрыгнуло из тела и устремилось высоко в облака. Наступило какое-то необыкновенное, желанное и приятное облегчение. Бренное тело осталось лежать там, внизу, а душа, словно птичка, порхала между белыми облаками. Чувство радости, чувство избавления от земных мук и горестей быстро сменилось на жалость по поводу всего, что осталось на земле. Ей захотелось вернуться назад и снова оказаться в той телесной оболочке, в которую была облачена ее душа при жизни.

 

Она очнулась. Медленно огляделась. Ее окружала незнакомая и непривычная обстановка. На столе тускло горела лучина. Пол был устлан соломой. Над головой низко нависал бревенчатый потолок. Таймасха попробовала привстать, но острая боль, идущая от ног, пронзила все тело пленницы. Она действительно попала в плен и находилась в крепости Владикавказ, в месте, специально отведенном для пленников.

В правом углу от входной двери неожиданно возникли контуры человеческой фигуры, состоящей из прозрачной воздушной массы. Внимательно присмотревшись, она углядела в странном незнакомце черты пожилого мужчины, одетого во все белое. И только длинная черная борода нарушала белую сущность видения, придавая ей большую таинственность и необычность.

– Ты человек или дух? – волнуясь, обратилась Таймасха к странному «посетителю».

– Я дух шейха Мансура, – прозвучало в ответ. И в этом ответе чувствовалась искренняя забота. Спокойствие. Уверенность.

– Возможно ли это? Как?

– Я пришел, чтобы поддержать тебя.

– Где я? Что со мной?

– Ты попала в руки врагов. Все твои товарищи убиты в бою. Ты осталась одна…

– Лучше бы я погибла.

– Все во власти Аллаха. Он распоряжается всем сущим на земле.

– Зачем мне такая жизнь? Какая от меня польза теперь?

– Кто знает… Не торопись делать выводы. Если ты осталась жива, значит, так было угодно Богу.

– Не хочу, чтобы враги злорадствовали… Чтобы они издевались надо мной.

– А ты крепись. Может, это страшное испытание специально ниспослано тебе свыше.

– Но я всего лишь девушка…

– Это не мешало тебе возглавлять мужчин и сеять страх среди врагов.

– Теперь я пленница… Безоружная. Беспомощная.

– Твоя сила не в руках… Не в шашке и не в ружье… Твоя сила в твоей вере, в твоей воле, в твоем духе. Этим ты и должна одержать верх над врагами. Они хотят не твоей физической смерти, а хотят сломить тебя, заставить подчиниться своей воле; убить в тебе твой дух… Вот о чем ты должна помнить всегда.

– Но что это им даст?

– Моральное удовлетворение. Через твое унижение они рассчитывают на свое возвышение в глазах других. Им важно низвергнуть твое имя, растоптать твою славу. Твоя борьба за честь и достоинство только начинается.

– Но… Смогу ли я?! Выдержу ли?!

– Должна мочь! Должна выдержать! Прими это как неизбежность. Как милость Всевышнего. Ибо предстоит тебе сразиться с самим падишахом. Лицом к лицу.

– Я не понимаю тебя, шейх.

– Скоро все откроется. А сейчас я должен тебя покинуть.

– Прошу тебя, не оставляй меня здесь одну. Мне… страшно.

– Тебе предстоит испить эту чашу до конца. Превратись в кремень! Обуглись, но выстой!

– Умоляю, не покидай меня. Когда ты рядом со мной, я чувствую себя спокойно, уверенно. Твои слова укрепляют мой дух.

– Наш разговор продолжится, и следующая наша встреча состоится уже в моем жилище.

– А где твое жилище?

– Скоро все узнаешь. Я еще не исполнил свой долг перед тобой. У меня много чего есть, о чем необходимо поведать тебе.

– Подожди немного…

– Уже светает. Мне предстоит дальняя дорога…

И призрак словно растаял.

 

Неприятно скрипнула дверь, и в землянку вошли двое – долговязый офицер с седыми усами-пиками и сопровождавший его горец с лакейскими манерами – предупредительно пропустил офицера вперед, крутился возле, как дворняжка, ожидающая сахарную кость из рук хозяина.

Генерал фон Клаузевиц, а это был он, с трудом дождался утра, чтобы лично убедиться в том, что захваченная отрядом Акимова накануне пленница есть именно Таймасха из Гехов. Он не сомневался в том, что фортуна улыбнулась ему, и только одно обстоятельство омрачало его настроение: от полученных ран этой ночью скончался майор Акимов, самый близкий и дорогой ему человек, который скрашивал безрадостную кавказскую жизнь стареющего вояки. Эта смерть оборвала последнюю тонкую нить, связывающую его с этим диким и неприветливым краем. Желание покинуть его было столь велико, что он решил удостовериться в личности пленницы непосредственно и тут же отправиться с радостным известием в Петербург, где его с нетерпением ждали.

– Как тебя зовут? – перевел Алхаз Тунгаев вопрос фон Клаузевица.

– Таймасха.

– Как отца зовут?

– Лемой звали.

– Село твое как называется?

– Гехи.

– Ты воевала с белым царем?

– Я.

Фон Клаузевиц облегченно вздохнул. Он услышал то, что хотел услышать. Больше его ничто не держало здесь...

 

...Бекетов-Кубанский принял его весьма радушно. Заставил дважды повторить рассказ пленения и в конце довольно потер руками.

– Ну-с, – молвил он, – хищница в ловушке, осталось только сообщить об этом… (Показал глазами наверх). Но прежде надобно разогреть его охотничий азарт.

Как это сделать, старый лис знал. Он положил на видном месте военный журнал, которым любил зачитываться государь император. Как раз тот номер, в котором речь шла о знаменитой и неуловимой хищнице, которая доставляла немалые неудобства русским на Кавказе. Оторвавшись от чтения, Николай I уставился на своего военного советника. В глазах его застыл вопрос.

– Государь император, – угодливо пропел опытный царедворец, – согласно Вашей монаршей воле, мы изволили старания приложить, и я сегодня имею честь сообщить Вам приятнейшее известие… – Бекетов-Кубанский сделал паузу.

– Ну? – только и вымолвил заинтригованный Николай I.

– Вышеупомянутая хищница и бунтарка изловлена и по Вашему приказу будет доставлена в Петербург в любое удобное для Вас время.

– Желаю, чтобы ее доставили во дворец, и непременно в туземной одежде, в коей она воевала.

– Будет исполнено, Ваше императорское величество!

По высочайшему повелению, Таймасху Гехинскую перевезли из Владикавказа в Ставрополь.

 

…Мир перевернулся для Таймасхи, нарушился обычный порядок вещей.

Все, к чему она привыкла, все, что было в ее жизни повседневным и знакомым – среда обитания, время и пространство – все изменилось, преобразилось, вывернулось наизнанку.

Она чувствовала себя так, как чувствовал бы себя человек, оказавшийся вдруг на другой планете.

Чужой язык, чужие неприветливые лица, незнакомая чуждая обстановка действовали на нее угнетающе.

Подобно соломинке, попавшей в бурный поток, ее несло неудержимо в неизвестность. В никуда.

 

Бесконечная дорога в ухабах и рытвинах, размокшая в кисель от дождя и пыльная от ослепительных солнечных лучей, изнурительная и тягостная, отдавалась в ней щемящей болью и невыразимой грустью разлуки. Разлуки с милой и дорогой ее сердцу Родиной, селом, родником за околицей, цветущей алычой на берегу Гехинки…

 

 

1 – Песнопения – (араб.) – в честь Пророка Мухаммада (САС). 2 – Религиозный ритуал с активным движением по кругу. (чеч.)

3 – Шесты для межевания, типа четыре колышка (чеч.). 4 – Пусть у нас будет одно место для колки дров (чеч.).

 

1 Она вожак в стае отца.

 

1 – Подойди ко мне… Хороший парень… Быстрый, как ветер… (чеч.)

2 – Я не парень… Я девушка… (чеч.)

 

1 – Сгорите в синем пламени, но не роняйте имени чеченцев (чеч.).

 

1 – Порядок, дисциплина (араб.).

 

1 – Денег (чеч.)

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.