http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


КАРТОШКА Печать Email

Султан Яшуркаев

 

«...Эта Залуба Идрису не мать, а мачеха. Раскудахталась она, что обозленная наседка, а этот и пошел сразу, сопли развесил… Боится он этой ведьмы, что умереть с перепугу может...

– «Идрисик! Иди домой, дорогой!» – притворно нежно, как змея внизу у речки, шипит она, когда ей понадобится, чтобы по дому заставить его сделать что-то. «Дорогой…» – это чтобы люди слышали, а как переступит порог, сразу покажет, как он ей дорог! Ухватит двумя пальцами кожу у подмышки и так крутанет, что у того искры из глаз полетят! А Идрис и пикнуть не посмеет, будет стоять, как лопата, воткнутая в землю... Потом эта вредная женщина посадит его нянчить плаксивую девочку, которую и родила-то ему назло. Колыбели у них и нет, привязали девочку к низкой деревянной скамеечке, и он должен ее раскачивать: «бум-бум… бум-бум…» Ну и пусть, так ему и надо! Говорил же ему, давай выкопаем за речкой землянку и будем жить там себе... А этот сразу: «А ночью что будем делать?» Ночью? Ночью спишь себе – и ладно, и тень твоя где-то спит, днем хуже – голодно. Он тысячу раз длинней ночи. Утром тень твоя – длинная-длинная, ходишь и ходишь, ждешь и ждешь, чтобы она укоротилась, все кишки внутри изъест, пока маленькой станет. А когда она становится низкорослой, как тот дядя без ног, что живет около колхозной конторы, и начинает кошкой ластиться к ногам, тогда эти, которые называются «экспедицией», садятся обедать. И кто им эту еду дает?! Едут куда-то и привозят ее целую машину. Даже огурцы, только сняв кожуру, едят. И в железных банках у них какая-то еда, и рыба сушеная... Это хорошо, что они огурцы чистят. Не выбрасывай они кожуру, зачем бы и тень тут караулить... А какая она вкусная с соленой головкой сушеной рыбы! А один у них, самый хороший, совсем не ест красную, как комок солнца, сухую рыбью икру и выбрасывает! Если бы еще и хлеба не ел... Хлеб-то, небось, не выбросят, а есть он у них, еще как есть… много-много! И белый есть, что как вата... Позавчера эта женщина, Раей зовут, с длинными, как сейчас эта тень,  ногами, выбросила целых два кусочка этого белого, сухие такие, во рту аж искры от них высекались, и позеленевшими уже были, но все равно вкусными. Только зачем их так долго хранить?.. Не ешь, так и выбрось сразу. Это она специально делает, назло мне, вредная она... Ночью  выходит и воет: «Фе-е-е-дя-я-я-!»... Потом этот Федя выходит, у него ноги еще длиннее, и воет в ответ: «Чо-о-о?» Его в селе все и зовут уже «Чо»... А потом садятся они на завалинку и трут лица друг о друга, как колхозные лошади, что пасутся за речкой. Думают, что их никто не видит. Да, не видят!.. Я что, не вижу, что ли?..

…Ууу, гадина, сколько тебе еще укорачиваться! Ты еще в два раза длинней, чем даже эта Рая... Если Раю и Федю положить на землю в длину, сделать из них одну жердь, как та, что у колодца, она и будет длинной, как ты. Это когда же экспедиция сядет обедать! У них и огород вон там, по-над речкой. На нем картошки высажено много. И уродилась она уже. Знаю, что уродилась, в прошлом году это время и было, когда мы с Идрисом пекли ее в золе костра из кизяка... Утром только сказал ему: «Пойдем, проверим», – как эта ешап1 и раскричалась: «Идрисик, дорогой...» Знаю, сейчас как раз и шипит ему: «Чтобы я тебя с этим диким мальчиком больше не видела…» Я бы сказал ей, что она самая длинная на свете змея, а этот трус не скажет... Я, может, и сам не буду больше дружить с ним, близко к себе не подпущу. Как застукал нас дядя Костя, когда мы в курятнике яйца за пазуху клали, и стал бегать за нами на одной ноге и двух деревяшках, так этот штаны и намочил, целый день сушил их на камне у речки - домой боялся идти... Я же знаю, что дядя Костя, хоть и поймает, ничего не сделает, сколько раз меня ловил... ничего не сделал... еще тайком от тети Насти что-нибудь и вынесет, сам тебе за пазуху сунет. А этой Насте правильно достается от него. Как выпьет, так и колотит ее: «Я воевал, а ты чем занималась…?!» А та молчит: знает, чем занималась... Была бы эта Залуба тоже ему женой, надавал бы он ей как следует! А у Идриса отец такой же, как и сам Идрис: слова Залубе не скажет, боится ее, как дракона, у которого в пасти целый костер горит. А тетя Маруся, живущая вон в том доме, не похожа на эту Залубу, она хорошая, и на Настю эту толстоногую не похожа. Всю зиму меня у себя держала, на теплую печь спать клала, и сейчас говорит: «Жил бы хоть со мной, горе луковое»... Нет, на улице лучше... Тетя Маруся меня ни разу не ругала и сурасенком, как Залуба, не обзывала. А та обозвала, будто не знает, что моя мама умерла, а отец, прямо с войны, ко мне вернется... Это она, чтобы Идрис со мной не водился, а когда ей надо, так сразу закудахчет: «Сходите, мальчики мои, соберите мешочек кизяка для печки...» А «мешочек» такой, что сама в него влезет... Больше никогда не пойду... Эх, вырасти бы, большим бы только стать!..

Я же помню отца, он такой сильный был, сильный-сильный, высокий-высокий, много выше этого Раиного «Чо». И дедушку помню. Он тоже был сильным, брал меня с собой пасти коз на зеленые горные склоны, сажал на белого ишака и катал на нем целый день. А на боку у дедушки золотая сабля была. Когда возвращались мы вечером домой, он одной рукой вырывал из земли большую чинару и на плече приносил домой. Разжигал большой огонь и пек на красных углях большие куски красного мяса... заставлял меня пить белое, пушистое козье молоко и говорил: «Ешь и пей, внучек, досыта и расти большим!» А потом укладывал спать на белые лохматые козьи шкуры и рассказывал сказку, как я вырос большим и убил дракона с пылающим в пасти костром... Еще сказки рассказывал, после них и сон становился белым, как маленький козленок тети Дуси... Так я Идрису и рассказывал. А он не верил. Поверил бы, если бы Залуба ему не наговорила, что у меня никого нет, что я в пути, когда нас из Кавказа везли сюда, отстал от эшелона и хожу теперь ничейный... Ну и пусть не верит, а я «чейный», буду рассказывать… У меня тоже должен быть, как и у людей, отец... И отца отец. Откуда Идрис может знать, что меня дедушка не катал на ишаке, не рассказывал сказки... Да и эта ешап откуда может знать... Пусть себе не верят, а я буду рассказывать… я же верю себе. Вон у Володьки, что живeт в самом высоком в селе доме, есть же отец... мать… еще дедушка... и бабушка... тоже ходит с костылем. Она мне и поесть дала. Не знаю, как называлась та еда, но вкусная была...

…Нисколько не укоротилась! Где стояла, там и стоит. Были бы у нее кишки, и пищали бы они от голода, быстро захотела бы маленькой стать... Вот возьму и нарисую их тебе... вот этой палочкой, чтобы они в тебе целый день урчали... а-а-а, не нравится, да?! Вот и убегай... испугалась, небось, терпи, я же терплю... Лягу сейчас на живот, попробуй тогда убежать... Теперь не убежишь... запомнил я место, где у тебя живот... вот оно... это я рисую тебе  самую большую и самую голодную кишку. Я хорошо знаю ее, лучше всех могу ее нарисовать, каждый день она из-за тебя на меня изнутри кричит: «Кушать давай, кушать давай!»

А-а-а, этот ковыляет... Миколай Василич. И смотреть на тебя не буду. Тоже мне, зазнается, что учитель, да я у тебя и учиться не хочу... А идешь как!  Правильно тебя «хромым трусом» зовут... Я же тоже пошел в школу… в прошлом году, а этот выгнал меня, сказал, что меня в детдом надо отдать. Знаю, за что меня не любишь, это за то, что у твоего сына Витьки морковку отобрал и рубашку ему порвал... А зачем мне твой детдом? Когда отец приедет за мной, кбк он меня найдет, если буду в том доме? А тут, посреди села, прямо и подойдет ко мне - сразу узнает. В детдоме много детей… кбк среди них узнаешь своего?.. Думаешь, не знаю, почему хромаешь, знаю уж. Выпьет дядя Костя и говорит, что ты свою ногу сам... топором на речке, чтобы на войну не идти. Говорит, и еще как говорит, много раз слышал, как говорит, и жену при этом бьет костылем и плачет... говорит: когда он воевал, ты к ней ходил... кричит: «Порешу гада!..» Знаешь, какой у него топор?!. Как выпьет, точит его и точит и про себя страшные слова говорит... Нет, не буду смотреть на тебя и не боюсь тебя нисколько... попробуй, тронь меня, тебе тетя Маруся все глаза выцарапает… А как она тебя выгнала, когда пьяным пришел к нам, помнишь? А еще: «Я – учитель…» Вижу, как тебе хочется знать, где я живу, фиг узнаешь...

… Эх, чтоб ты подохла, черная! От голода подохла! И на палец не уменьшилась, гадина длинная!.. А Маруся знает, что у меня есть отец. Говорит, что дети без отцов не бывают... А в селе все говорят, что Маруся правду любит. Спросил у нее, а мне можно на войну, рассердилась очень, сказала, что детям нельзя воевать. Тогда почему взрослые занимаются тем, что и детям нельзя? Когда принес картошку из большого колхозного погреба, сказала, что и это нельзя. Почему нельзя брать оттуда картошку, когда тебе есть нечего? А там ее было много-много... Умирать с голоду можно, а картошку брать нельзя?!. Тогда пусть мне моего отца отдадут... Мама умирала в вагоне и говорила, что люди добрые, они тебя не оставят... Когда соскочил с вагона  и только спустил штаны... поезд ушел... а люди и не остановили его, тоже мне, добрые... Потом один, в красной фуражке, схватил за руку и больно бросил в вагон другого эшелона... А почему дяде Косте ногу оторвало, он же хороший? Маруся тоже хорошая, а у нее мужа убили, а этот, хотевший меня в детдом сдать, на двух ногах ходит, а Залуба, когда садится кушать, Идриса выгоняет на улицу... Вот когда тень придет под ноги, и вылетит он из дома. Как миленький, притащится… Пошевелился бы он вовремя,  давно бы картошку ели... Надо было у него спички эти забрать, из-за них-то он и зазнавался. Подумаешь, коробок спичек стащил у отца. У меня и дяди Костина зажигалка из настоящей патронной гильзы была. Уронил он ее пьяным, я и подобрал. Крутанешь пальцем колесико – желтый огонь загорается, будто там, внутри, маленький дракон сидит. Хотел увидеть этого дракончика и разобрал ее, а она потом не собралась. Это дракончик, наверно, испугался и убежал. Тогда отнес все эти штучки и подложил Косте... Вот когда тетя «Даша-морда» сделает самогон, напьется дядя Костя крепко, и зажигалка снова будет у меня... Эта тетя и не вредная, просто лицо у нее страшное: муж кислотой облил, узнав, что она гуляла, когда он на войне был. Приехали потом люди в красных фуражках и забрали его… Вот и зовут ее «Дашей-мордой»... На, вот, съешь теперь картошку! Я-то могу и к бабе Миязе сходить. Она тоже хорошая. Тоже мне много сказок рассказывала, уложив рядом с собой. У нее мешочек есть на шнурке. Развяжет его, достанет оттуда высохшие крошки хлеба и угостит... А внучка ее, Займани, - дура, а старше меня. Баба Мияза добрая-добрая. Маруся тоже знает, что она добрая. Ту картошку, что принес из колхозного погреба, велела мне ей и отнести, зная, что та ко мне хорошо относится. Баба Мияза знает, что я ей не внучек, а говорит: «Иди ко мне, внучек, иди к бабушке...» ...А Маруся плакала, когда я картошку ту принес, говорила: «До чего детей, изверги, довели». Не знаю, кто такие эти «изверги», только знаю, что нехорошие… И смеялась тетя Маруся сквозь слезы, когда рассказал ей, как достал картошку из погреба. Сказала, что я «умненький мальчик». Когда стану взрослым, могу сделать и большой самолет, который будет летать выше, чем те, что иногда пролетают над селом... Вырасти бы скорей – и сделать этот самолет! Тогда бы я с этой тенью и разговаривать не стал, оставил бы ее, где лежит сейчас, как мертвая, плюнул бы на нее, забрался бы высоко на небо и полетел прямо в горы, где меня дед на ишаке катал... Говорят, что все мы, чеченцы, родились в горах темной-темной ночью. И про меня все говорят, что я родился ночью в горном ущелье, когда волчица рожала волчат, поэтому я такой – никого и ничего не боюсь и ночью хожу по селу, как днем. Правда, ночью боюсь, но делаю вид, что не боюсь. Тех, кто боится, называют рожденными от собак... Я вокруг этого погреба долго ходил, знал, что там картошка, видел, как осенью ее туда засыпали. Дверь-то там крепкая, закрыта на большой замок, похожий на голову лошади, а сверху – отдушина из досок, как труба печная, только не круглая. Долго думал я, как оттуда картошку вытащить... Подкладывал однажды в печку Маруси дрова, и одна большая щепка царапнула ладонь, на ней сучок такой острый был, крепкий, как шило... я сразу догадался, что ее можно просунуть в отдушину колхозной ямы, ткнуть в картошку и вытащить... Прибил ржавым гвоздем эту щепку к длинной рейке, Маруся-то думала, что я так - играю... Пошел ночью к яме и вытащил этой рейкой целое ведро картошки... мелкие даже обратно закидывал... Не запретила бы Маруся, я бы из этой ямы всю картошку вытащил и принес ей. Она сказала, что это семена, их весной будут высаживать, чтобы осенью получить урожай. Маруся говорит: «Горе людское началось с того, что человек подошел к чужой картошке, взял ее и сказал: «Это моя картошка». Потом зашел в чужой дом и сказал: «Это мой дом». Потом залез на чужую гору и сказал: «Это моя гора»...

Вот дядя Азим хитрей всех в селе. Я бы ни за что не догадался, а он догадался. Увел ночью у казаха Рахима козу, сварил кашу, потом положил ее на тряпку и обвязал ею козе рога. От горячей каши рога стали мягкие, словно глиняные. Тогда дядя Азим так их крутанул, что те в толстую веревку свились. Дядя Рахим искал-искал козу и пришел к Азиму, а коза во дворе гуляла. Дядя Рахим долго смотрел на нее, а потом ушел, сказав: «Коза моя, а рога не моя»...

Ладно, пусть колхозная картошка в яме - семена. Но вон огород экспедиции,  и там - картошка, она же не семена. Когда ее сажают, в лунку бросают половинку, а из нее вырастает целая куча картошки! Экспедиция и так много кушает, а мы с Идрисом из того дома, куда пришел тот человек и сказал: «Это мой дом» и нас выгнал. Мы же тоже должны кушать... Я же знаю, что картошка уродилась, давным-давно цветет...

…У-у-у, змея вредная, хоть бы на шаг укоротилась! Это она злится, что я ей на животе кишки нарисовал, назло мне терпит. Посмотрим! Скоро так захочешь кушать, что быстро начнешь становиться маленькой, а экспедиция эта ходит где-то далеко за селом и смотрит через эту свою трубу и ковыряет землю... Смотрел и я через эту трубу, внутри – стекло круглое с черточками... Говорят, они какую-то нефть ищут. Если найдут - построят здесь большой город, как Актюбинск, и железная дорога будет, и поезда будут ходить каждый день. Начнет поезд ходить - отец быстро приедет. Сразу скажу ему, чтобы полную солдатскую форму мне купил... и ремень, чтобы на пряжке большая звезда была… Такой только у дяди Кости видел. Его давали тем, кто больше всех врагов убил. У моего отца тоже будет такой... Одежду он мне и сам привезет, давно уже купил ее...  Отлупить тебя надо хорошенько, тогда и зашевелишься, испугаешься, совсем маленькой станешь... вот так отлупить... на вот, получай… а...а...а... сразу убегаешь... ишь как забегала!.. Подожди, придешь под ноги, получишь у меня: так затопчу, так затопчу!.. Как на доске, буду на тебе прыгать!.. Спички бы мне и Маруся дала, только в бригаде она с утра. И я бы пошел туда, она бы меня там и накормила... но туда с утра надо, когда подводы идут, а сейчас, пока придешь, ночь наступит...

…Это он нарочно спички унес, чтобы я без него картошку не испек. Теперь, если девочка уснула, крутит кахар2. Пусть попробует щепотку муки в рот взять: «Ах, чтобы она из тебя кровью вышла! Чтоб душа из тебя вылетела и в ад улетела!» - завопит посиневшая от злобы Залуба. Скушал я у них ложечку муки, так она вся почернела, чуть не лопнула, как бычий пузырь. А что я целый день ей кахар крутил, сразу забыла... Пригнал я раз дедушке Рахиму лошадь, так они мне целый ковш айрана дали и куртов много... Зайдешь к ним, никогда не прогонят, с собой усадят, чаю нальют... А эта при людях: «Идрисик мне что сын родной», а как нет людей: «Чтоб тебе в крови своей валяться! Ты посмотри, как соплями все платье испачкал!» – толкнет его от себя, бросит в него старый мешок и выгонит, чтобы он его притащил обратно полный кизяка... Как только эта проклятая тень уменьшится, он и явится с теми спичками... Нет, пока она уменьшится, и два раза успею сходить, и узнать, народилась картошка или нет, чем этого соплю ждать... пока экспедиция сядет обедать, и трижды успею...»

Мальчик лет семи-восьми сидит на обочине пыльной сельской дороги, делящей село на два ряда домов. Село и есть одна эта улица. По обе ее стороны, с большими промежутками, стоят серые невзрачные саманные халупы. Село длинное, ему конца не видно. Мальчик знает каждый дом этого села и каждого жителя. В летнем небе – ни одной тучки. Солнце, что огненно жжет село, похоже на большой багровый уголек в огромной печи высокого казахстанского неба. Кроме мальчика и черной пуховой козы тети Даши, на улице никого нет. Коза спит в тени сарая и изредка дергает коротким стоячим хвостиком. Тетя Даша гонит в селе самогон, а сама пьет только молоко этой козы. Босые ноги мальчика темно-коричневого цвета или почти черные, и по ним бегут глубокие красные канавы трещин. Ядовитыми шипами в них вонзаются острые солнечные лучи. Мальчик изредка, как мух, ленивыми движениями рук сбивает с ног эти каленые иголки. Они разлетаются, но стоит худеньким обцарапанным ручонкам остановиться, как снова слетаются и вонзаются в ранки. Он встает. Долго смотрит на свою тень. Пререкается с ней. Она еще намного длинней его. Штаны, большие ему, делают тень в нижней части широкой. Там, где к худенькому телу прилипла ситцевая рубашка, из которой мальчик вырос года два назад, тень узкая, как горлышко горского кувшина, и вся она похожа на высокий кувшин, голова мальчика которому – большая округлая пробка. Мальчик бросает набранные им маленькие камешки, пытаясь попасть в голову тени.  Когда это удается, он, непомерно растягивая шаги, меряет кувшин тени – идет за убегающей тенью до камушка. Недовольный полученным результатом, швыряет в тень оставшиеся камешки и, не оглядываясь, идет вниз, в сторону речки, где огород экспедиции. Сама речка – в небольшой низине. Она довольно глубокая, но не широкая. По берегу растут ольха, кустарник и высокие лопухи. Из воды торчат желтые, похожие на кувшинчики, цветы. Огород тянется по-над речкой, на другом берегу ее растет колхозная капуста, после нее у мальчика болит живот. Ее поливают водой из речки, которую вытягивают наверх какой-то старой, страшно шумливой машиной. Днем она молчит, а утром и вечером ее стон выворачивает наизнанку нервы местного человечества. Картошка в этом году уродилась хорошо, ботвой достает мальчику до подбородка. Над огородом видна его черноволосая голова на тонкой птичьей шейке. Эта голова произвела круговой обзор и птичкой нырнула в густоту ботвы... Вскоре голова появляется с другого края огорода и движется по заросшей крапивой меже. Высокая, уже старая, оттого ставшая еще злее крапива то прячет его совсем, то, будто назло, показывает по пояс. Когда он появляется из-за крапивного частокола, видно, что рубашка его, давеча бывшая навыпуск, теперь заправлена в изорванные штаны, а из нее выпирают маленькие бугорки – это картошка, украденная им с огорода экспедиции. Теперь он убедился, что она действительно уродилась...

Неожиданно для мальчика со стороны дома, в котором квартирует экспедиция, появляется высокий худощавый мужчина лет тридцати.  Это и есть Федя-«Чо», которого мальчик хорошо знает. Они увидели друг друга одновременно, но мальчик сделал вид, что он Федю не видит, и его стало тянуть немного влево. Федя тоже нашелся и сделал вид, что не видит мальчика, что ему до него  и дела никакого нет. Если мальчик выйдет сейчас на дорогу, он должен встретиться с Федей, а мальчику этого как раз не нужно, и он не спешит. И Федя не спешит, остановился даже. Медленно вытащил из кармана кисет. Потом, не спеша, стал шарить у себя по всем карманам, будто что нужное ищет. Мальчик лихорадочно думает: если «Чо» хочет свернуть цигарку, то можно успеть пройти и не встретиться с ним. Из этого расчета он принимает решение перейти дорогу, пока Федя стоит и ищет в карманах газетную бумагу. Мальчик бодро идет к дороге. Тут Федя, нарушая его расчеты, возвратил кисет в карман. Мальчик понял, что Федя его обманул, и остановился. Посмотрел на тень, она укоротилась, но не настолько, чтобы Федя мог оказаться здесь. Ей еще далеко до того размера, когда экспедиция садится обедать... Федя тоже остановился. Они посмотрели друг на друга. «Бегите!» – приказывает мальчик своим ногам, но те не трогаются с места: они знают, насколько Федины ноги длиннее их. Между ними – расстояние в утреннюю тень его тела. Федя пальцем подзывает его к себе. Он не идет. Палец начинает звать его настойчивей, но он не идет. Тогда палец как бы удлиняется до места, где он стоит, и начинает пружинисто подтягивать его к себе, пальцу помогает и язык. Мальчик подходит. Тогда этот и еще один палец большой и длинной Фединой руки крепко схватывают его за ухо, крутят его, высекают из него огонь, оно начинает гореть. Не гася этот огонь, Федя жестом велит мальчику высыпать картошку. Тот выдергивает рубашку из штанов, и на землю падают штук двадцать картофелин – с голубиное яйцо каждая. Они исчезают в пыли дороги. Другим жестом Федя приказывает ему вернуть картошку снова за пазуху. Мальчик делает это расторопно, надеясь, что после этого Федя потушит пожар на его ухе. Но Федя, не отпуская, ведет его к себе...

Вся экспедиция оказалась на месте. Мальчик понял, что они сегодня вообще не искали нефть. Федя снова жестом предложил ему высыпать картошку из-за пазухи. Он все исполнил быстро, как и в первый раз, снова в надежде, что теперь-то Федя отпустит ухо. Но Федя, не отпуская его, стал рассказывать товарищам, как он поймал воришку. Тут, для иллюстрации рассказа жестами, ему понадобились обе руки, и он отпустил ухо. Оно горело по-прежнему. При жестикуляции обеими руками рассказ Феди стал очень смешным – все хохотали. Рая, ударяя себя обеими руками по раскинутым и высоко обнаженным длинным ногам, хохотала громче всех... «Проучить...» – кричит один сквозь смех. Мальчик уверен, что за несколько лет жизни в этом селе из одной улицы он хорошо усвоил язык, на котором говорит экспедиция, и с надеждой воспринимает услышанное. Для него имеет смысл только часть слова «учить», а приставка – это уже наука, изучать которую его вывезли из аула, в котором вообще не было улиц, сакли в горном ущелье ютились, как птичьи гнезда, – кто, где и как приловчился их прилепить... Мальчик и сам хотел учиться, но этот «хромой» выгнал его из класса...

– Давай! Надо! Давай его! Правильно! – разноголосо поддерживают предложение остальные, возбужденно вскакивая с мест. Мальчик уверен, что теперь этот «хромой трус» не выгонит его из школы… Один пожилой мужчина из экспедиции не встал.

– Бросьте, ребята, мальчонок же, – говорит он хмуро. Этот хмурый человек мальчику сразу не понравился. Он, как и учитель, не хотел, чтобы он учился. У этого на руке не хватало двух пальцев. «Так тебе и надо!» – позлорадствовал мальчик в душе...

Те, что собрались вести его в школу, стали кто обуваться, кто надевать рубашку. Рая, пряча свои голые ноги, застегнула большой булавкой два крыла ситцевого халата. Один из компании, что-то сказав остальным, зашел в дом. Рая хохочет, не может остановиться, запрокидывает голову вверх. Из широко смеющегося рта видны большие зубы, длинной гривой сбегают по спине волосы, похожие на сноп пшеничной соломы. Хохот превращается в ржанье, и сама она становится высокой гнедой лошадью. Мальчик ее знает: это лошадь, на которой ездил председатель колхоза… Весной у реки вот так же она ржала в сторону лошадей, пасшихся на том берегу... Тот, кто ушел в дом, вышел с одноствольным ружьем... Федя снова накрутил ухо мальчика на свой длинный палец, другим прижал его. Тогда он понял, что его ведут не в школу. Вспомнил, что в школе каникулы и никого в ней нет, кроме старой уборщицы тети Жени. Тот, у кого на руке нет двух пальцев, сыплет тремя остальными на газетку махорку и что-то говорит этой махорке или бумажке. Мальчику хочется знать – чтό, но тот говорит это только себе... Недалеко есть глубокий песчаный обрыв. Его ведут к нему. Когда он оглядывается, несущий ружье начинает потрясать им. Ружью как бы неловко, и оно старается спрятаться за спину других членов экспедиции, но оно сделано человеком и должно ему подчиняться, поэтому выглядывает снова. Мальчик увидел свою тень. Она стала короткой, но ему уже все равно, теперь он и не голоден, внутри у него ничто не урчит, все чем-то наполнилось...

 

Они пришли к обрыву. Остановились. Федя поставил мальчика у самого края, прямо против солнца, и пошел к своим товарищам. Кругом было пусто. Мальчик поискал свою тень, но не нашел… Он понял, что та испугалась и спрыгнула в пропасть...

Ружье поднялось и стало смотреть в мальчика. Его круглый беззубый рот глухо шепчет ему: «Беги!»... Другие рты, что с зубами, что-то кричат, смеются, улюлюкают...

Мальчик не побежал, остался на месте, где его поставили. Перед ним быстро-быстро росли большие высокие дома, прямо по улице пролегла железная дорога... Вдруг из черного тоннеля дула ружья с дымом выскочил поезд и с грохотом проскочил мимо, где-то слева. Мальчик остался стоять - ждать следующего, на котором должен был приехать его отец...

 

 

_____________

1 – Ведьма

2 – Ручная каменная мельница

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.