http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


ТРИУМФ И КАТАСТРОФА Печать Email

Леча Яхъяев

 

 

Роман-трилогия

Книга вторая ­ «Агония»

Чеченцы всегда выживали, но никогда не жили…

А. Кадыров

Я молчал не потому, что мне нечего было сказать, а потому что меня некому было услышать.

Автор

 

– Орца дала! Вайна гуо лоцуш бу!1 – с хрипом выдавила из себя Асма, беспомощно прислонившись к подводе, которая стояла на обочине дороги перед входом на базарный майдан.

 

Был воскресный день. Асма с утра пораньше отправилась на гехинский базар, чтобы купить немного сушеного мяса и кукурузной муки. Ее муж, абрек Вара, обожал это блюдо и всякий раз, когда оказывался в стенах родного дома, с большим удовольствием поглощал жижиг-галнаш с чесночным соусом. Асма ждала этих редких встреч больше всего на свете. Первое время она страшно переживала разлуку с мужем. Они были женаты всего ничего, а тут случилась беда, словно кто-то сглазил их счастье. Этот проклятый Товбулатов, от бесчинств и жестокости которого страдала вся гехинская округа, черной птицей влетел во двор Вары, и с тех пор печаль и тревога поселились здесь прочно.

С той самой минуты, когда Асма с нарастающим волнением и горечью наблюдала за стремительно удаляющейся фигурой всадника на горячем скакуне, в ее груди вспыхнул пожар, пожирающий ее плоть изнутри. Каждый день, каждый час, каждое мгновенье… она сохла по нему, словно саженец, корень которого перегрызла вечно голодная крыса. Немало времени прошло с тех пор, как они расстались, – прошла весна и лето уже катилось к середине. От мужа ни слуху-ни духу… Будто камень, брошенный в бездонный колодец. Будто облачко тумана, рассеявшееся под лучами яркого солнца. И только сельсоветское начальство во главе с этим безродным псом Цакой и милицейские ищейки с райцентра с завидным постоянством навещали молодую хозяйку дома и, слово в слово, тысячу раз твердили одно и то же:

– Смотри, до нас доходят слухи, что твой муженек иногда наведывается домой. Если будешь скрывать этого преступника, себе только хуже сделаешь. Мы его все равно поймаем. А ты пойдешь под суд как лицо, укрывавшее преступника. Как пособница. Тебе понятно?! Чего молчишь?! Отвечай, когда тебя спрашивают! И не сверкай на нас глазами, будто нас в своем курятнике застала. Вара убил милиционера, у которого малые дети остались. Пошел против Советской власти, которая, между прочим, из него человека сделала… Поняла теперь?

– Я не знаю, – тихо отвечала она, действительно плохо соображая, что эти неприятные люди от нее хотят. Для нее Вара – самый лучший, самый благородный, самый добрый человек на свете. Настоящий мужчина, с которым она была так счастлива, пока не случилось то, что случилось. Асма ни на секунду не сомневалась в том, что ее муж не мог совершить бесчестного поступка, лишить просто так жизни другого человека, позволить себе что-либо недостойное. Коли он сделал что-то, значит, на то были веские основания... Однажды за полночь раздался тихий стук в окно. Асма моментально вскочила с топчана и стрелой метнулась к двери. Она давно ждала этого знака. Знака, о котором они условились. Асма знала, что при первой же возможности ее Вара обязательно вернется домой. Пусть ненадолго, но вернется!

Привычным движением руки в полутьме она выдернула крючок из петли и, почти задыхаясь от волнения, толкнула дверь наружу. Перед ней стоял муж. И тут у нее предательски подкосились ноги. Вара подхватил ее, словно пушинку, и вошел в саклю. Асма, боясь шелохнуться, застыла в его объятиях. Ей было так хорошо сейчас, так тепло и уютно, как никогда в жизни. Даже запах, густо замешанный на дыме, поте и сырости, но идущий от любимого, кружил ей голову, приятно щекотал ноздри. Как она соскучилась! Они разговаривали шепотом. Глаза в глаза. В касание рук. Во встречное дыхание. Вара такой же ласковый, внимательный, как в пору ухаживаний. Как в первые годы их совместной жизни. От нахлынувших чувств Асма витала в облаках. Она не могла оторвать от него взгляда. Эти черты лица сопровождали ее всюду. Возникали перед ней из глубоких недр памяти и скрашивали безрадостные дни и ночи разлуки. Только теперь муж сделался более строгим и серьезным на вид. Раздался в плечах. Но глаза… Голос… Движения… Все, как раньше. Как в той жизни, мирной, безоблачной, безмятежной.

– Ты голоден… Я приготовлю тебе жижиг-галнаш… Как ты любишь, – нежно шепчет она.

– Погоди, успеется, – удерживает он ее.

–Я должна накормить тебя сначала, – ласково настаивает она.

– Я соскучился по тебе.

– И я...

– Как ты без меня?

– Плохо. Но я… не сдаюсь. Лишь бы с тобой ничего худого не случилось. Готова ждать всю жизнь.

– Мои приглядывают за тобой?

– Конечно. Никаких проблем. И соседи здорово помогают. Хаза кIанта2 я насилу сегодня отправила ночевать домой. Словно чувствовала, что этой ночью ты придешь.

– Трудно без… меня?

– Ой, не спрашивай лучше…

– Поломал я тебе жизнь.

– Не говори так. Ты – моя жизнь.

– Видно, век тебе мыкать горе одной…

…Он ушел перед самым рассветом. Ушел в темную глухую ночь, осветив ярким солнечным светом одинокую жизнь Асмы, у которой уже появилась надежда на светлые дни.

Пришла зима. Серой волчицей металась в окрестностях аула безжалостная чилла 2, и вот уже бардал-аза 3 пришла ей на смену, пытаясь удержать холод и стужу перед неизбежно грядущей весной. Минуло ровно 55 дней с того момента, как они расстались. Асма чувствовала, что Вара скоро снова навестит ее. Весть о будущем ребенке, которой она обрадовала его накануне, будет тянуть его домой. От одной этой мысли у нее на душе становилось удивительно легко. Но даже в этом случае не следовало забывать про жижиг-галнаш, к которым питает слабость ее муж. Воскресным утром она отправилась за покупками. Купив все необходимое, она спешно направилась в обратный путь. Ее всюду преследовала навязчивая мысль о том, что однажды Вара внезапно нагрянет домой и, не застав ее, вынужден будет с тяжелым сердцем вернуться туда, откуда пришел. Поэтому Асма настойчиво отказывалась от предложения переселиться к родителям Вары, которые жили в центре аула. Ведь тогда муж лишился бы возможности бывать дома, ибо его легко могли выследить товбулатовские ищейки. А так их дом находился на самой окраине села и идеально подходил для тайных встреч. Ближайшие соседи располагались метрах в пятидесяти от них и слыли добропорядочными людьми, в чем Асма неоднократно убеждалась.

Первое время Товбулатов установил наблюдение за домом Вары, полагая, что тот, рано или поздно, захочет навестить молодую жену. Целых два месяца они выслеживали его, но безрезультатно. Никаких следов, ничего подозрительного. Начальник райотдела милиции приходил в ярость, когда Цака докладывал ему:

– Вара нигде не замечен. За домом ведется круглосуточное наблюдение. За любую информацию о нем обещана большая сумма денег… Задействована вся агентурная сеть. Но…

В этом месте председатель сельсовета беспомощно и виновато разводил руками.

– Этого не может быть! – орал на него Товбулатов. – Плохо ищете! Вам даже пару баранов на выпас доверить нельзя. Профукаете их в тени под кустами. И свое головотяпство на волков спишете. Знаю я вашу породу! Ни на что не годны! Сгною! В синюю Сибирь сошлю!

Последние два-три года Товбулатов окончательно с цепи сорвался. И люди знали, что на то у него основательная причина имеется. Конечно, вслух и в лицо никто бы не посмел заикнуться об этом, но втихаря об этом судачили все в округе. И не без огромного удовольствия. А случилось вот что.

О сексоте Аби и его грязных делишках не то чтобы все знали, но многие в селе догадывались, что именно он является источником многих их бед. Аби был в курсе всего, что происходило в селе, и исправно докладывал обо все этом вышестоящему начальству, то есть Товбулатову. И не просто докладывал, а расписывал от себя в самых черных красках. Читая его донесения (а писать он был мастер!), можно было подумать, что все человеческие пороки и вся антисоветская деятельность в мире сосредоточились на небольшом клочке земли под названием Гехи. Товбулатов, для которого сплетни, слухи и агентурная «почта» были как бальзам на душу, порой просто задыхался в информационном потоке. Немало гехинцев пострадало из-за этого: у кого-то изъяли оружие, кто-то был «уличен» в пособничестве абрекам, кому-то досталось из-за своей чрезмерной болтливости на тему Советской власти и «товарища Сталина», кого-то обвинили во вредительстве и посягательстве «на колхозную собственность» и так – без конца и края... Жители села точили на него зуб, но не знали, как с ним расправиться. Боялись реакции со стороны всесильного начальника райотдела милиции, который очень дорожил таким неиссякаемым источником оперативной информации.

За трудное и опасное «дело» взялся Магомед. Он ненавидел мотт бетташ болу нах1, много зла приходилось терпеть односельчанам из-за таких подонков. Поздно вечером Магомед вошел в тесное помещение, которое скорее напоминало звериную нору, оборудованную Аби под свое жилище. На подоконнике тускло горела керосиновая лампа. Комната пропахла вся табачным дымом и спиртным перегаром. Вошедший невольно задержал дыхание: вонь была настолько сильна, что хотелось немедленно выскочить отсюда на свежий воздух. Но Магомед пересилил себя и огляделся. На деревянных нарах, покрытых овчиной, лежал хозяин, храп его был подобен ржанию коня, уплетающего на голодный желудок добрую порцию овса. Нетрудно было догадаться, что сельский писарь почивает в изрядном подпитии, то бишь дрыхнет без задних ног после напряженного «трудового дня». Магомед подошел к нему и небрежно толкнул в плечо. Но Аби лишь слегка пошевелился, пошлепал губами и продолжил храпеть пуще прежнего. Гость, не надеясь, что тот сам придет в себя, грубо схватил стукача за грудки и насильно усадил против себя. Аби непонимающе вытаращил глаза и испуганно уставился на смельчака, посмевшего так бесцеремонно обращаться с ним в его собственном доме.

– Ты кто? Что тебе надо? – заплетающимся языком пробормотал он.

– Джабраил-малик, – спокойно и с издевкой произнес Магомед. – Пришел по твою душу…

– Не надо, – замахал руками хозяин дома. – Я еще не готов… В таком виде…

Аби и так плохо соображал от выпитого, а после странных слов непрошенного гостя совсем потерял голову.

– В другом виде тебя и не застанешь, – язвительно заметил Магомед. – Так что собирайся…

– Куда?

– На встречу…

– На какую встречу?.. – упавшим голосом пролепетал Аби.

– С Мукалмотт1, – решил поиздеваться Магомед. – Держи ответ за свои земные грехи.

– Какие грехи? Нет у меня грехов…

– А ты подумай хорошенько… Это ты перед людьми можешь прикидываться невинной овечкой, а ангелы видят человека насквозь. Про все знают. Обо всем осведомлены…

– Где я? – вконец запутался любитель зеленого змия.

– На том, праведном, свете.

– Не шути со мной, пожалуйста.

– Шутки и забавы на земле остались.

– Я не виноват… Меня заставляли… Этот дьявол в человеческом облике… над всеми дьяволами дьявол, – начал он выстраивать линию защиты.

– Этот самый дьявол, то есть Товбулатов, и дожидается тебя на условленном месте.

– Откуда тебе известно? – всполошился забулдыга.

– Здесь ничего не скроешь.

– Я не пойду. Знать его больше не хочу. Вот так сыт, – провел он рукой по горлу.

– Не хорошо… Человек тебя дожидается… Ночь на дворе…

– Ночью нормальные люди спят, а не прячутся под мостом, – встал Аби на «путь истины».

Магомед быстро смекнул, что сельский писарь с пьяной головы и с испугу готов выложить все.

– Так ведь ждет человек… А время летит.

– А что, первые петухи прокричали? – спохватился тот.

– Нет еще… Но скоро прокричат… Так что поторопись… Товбулатов будет в ярости, если припозднишься…

– Постой, – встрепенулся Аби, – а разве я не в эхарт2?!

Он начал понемногу приходить в себя:

– Магомед! Как ты сюда попал? Зачем?

– Да вот, заглянул в гости. Как никак, односельчане и живем давно, можно сказать, по соседству. Или ты не рад?

– Рад, конечно… Кажется, я немного перебрал… Ты извини… Я не болтал лишнего?!

– Что-то под нос бормотал, – схитрил чинхоец, – только я ничего не разобрал.

– Не обращай внимания… Иногда по пьяни я всякую чушь несу… небылицы разные рассказываю… Эх, мне бы сейчас похмелиться. Да где возьмешь, на ночь глядя, – сокрушенно покачал он головой. – Да ты садись…

– Спасибо. Присяду, коль просишь…

– Ты давно здесь?

– Только что зашел. А что?

– Тут мне сон какой-то дурацкий приснился. То ли черти, то ли ангелы ко мне спустились, – облегченно вздохнул хозяин.

– Бывает, – успокоил его гость.

– И с тобой случалось?! – обрадовался Аби. – Но ты же не пьешь…

– Раньше баловался. Правда, скрытно. Отправляясь к тебе, на всякий случай бутылку с собой прихватил.

Глаза Аби засверкали.

– Так наливай!

– Мне нельзя, слово дал. А вот тебе с удовольствием налью.

Стакан за стаканом Аби опустошил бутылку и блаженно растянулся на нарах.

– Ну, Магомед, порадовал ты меня. А я как-то недоверчиво относился к тебе… Почему-то. Оказывается, ты мужик ничего… Почему раньше не знал, – о чем-то пожалел он. – Не стал бы…

Но тут же осекся. На радостях чуть не выдал, как стучал на него.

– Ладно, – утешил хозяина гость. – Всякое в жизни случается. Надо прощать обиды. Главное – не держать зла…

– Правильно, – почти засыпая, подхватил Аби. – Вот ты меня и прости за все… Что-то сон на меня напал… А-а-а…

И он снова захрапел, уткнувшись носом в подушку.

Магомед выяснил все, что хотел. Теперь он знал, что этой ночью Товбулатов будет дожидаться своего осведомителя под гехинским мостом. И время известно – с первыми петухами. Так что Товбулатов надолго запомнит эту встречу. Первоначально он принял твердое решение убить его и тем самым на корню пресечь зло, которое тот приносил людям. Но что-то сдерживало… Мешало исполнению задуманного. «Смерть – слишком легкая расплата за злодеяния, которые Товбулатов совершил, – рассуждал Магомед. – Толчок в грудь, мгновенная боль – и все. Конец. Нужно придумать нечто такое, чтобы продлить его мучения. Сделать так, чтобы он пил этот яд смерти по капельке, четко сознавая, что шаг за шагом движется к неминуемой гибели. Страдая и не в состоянии что-либо изменить…»

Но месть должна была свершиться в любом случае.

Закутав голову башлыком и набросив на плечи бурку, Магомед решительно шагнул в ночную темноту.

Пропели первые петухи. Товбулатов уже нервничал.

– Ты где шляешься, сын ослицы и шакала?! – напустился он на осведомителя.

И не дожидаясь ответа, продолжал:

– Пока ты пьянствуешь да по жеро ходишь, «налоги собираешь», абрек Вара с дружками по району разгуливает, жижиг-галнаш кушает, запивая бульоном. Мне доподлинно известно, что в прошлом месяце он был в Гехах… Я же тебе приказал – глаз с Магомеда не спускать. Что тебе удалось установить? С чем пожаловал? Давай выкладывай!

И тут произошло то, чего Товбулатов ожидал меньше всего. Он почувствовал, как в грудь уперлось что-то твердое.

– О Магомеде тебе лучше меня никто не скажет, – произнес Магомед, свободной рукой развязывая башлык.

Товбулатов все понял.

– Ты… ты… не посмеешь, – процедил он сквозь зубы. – Со мной люди… Они сейчас подойдут сюда… Я специально заманил тебя сюда… Хоть ты и хитроумный чинхо, я обвел тебя вокруг пальца, – по ходу сочинял начальник райотдела. – Ну, успеешь ты сделать выстрел. Убьешь меня, получишь «вышку». А так, если проявишь благоразумие и сдашься властям, дело ограничится тюремным сроком. Отсидишь и вернешься. Даю гарантию. Выбирай.

– Я выбрал уже… Зачем мне тебя убивать…

– Правильно. Соображаешь. Опусти винтовку.

– Опускаю.

– Ты совсем опусти, – заерзал Товбулатов, испытывая крайнее неудобство от того, что дуло винтовки уперлось чуть ниже пояса.

– Нет, Товбулатов. Так в самый раз.

– Ты что задумал? – От дурного предчувствия в коленях у него появилась дрожь. – Не делай этого! Лучше застрели! Как я на люди после этого покажусь?! До меня же обсмеют все. Такого позора я не переживу.

– О позоре вспомнил… А скольких людей ты сам обрек на позор?! Сколько судеб сломал, пользуясь своим положением? Не считал… Но точно знаешь, что много… Вот за все это и получай, грязная свинья.

Ночную тишину разорвал одиночный выстрел.

Товбулатов вскрикнул и повалился на бок.

– Ты меня, конечно, прости, но я вынужден снять с тебя шарбал1. Если тебе их так жалко, то завтра утром можешь найти на том месте, где висит сельсоветский флаг.

...Сельский пастух, по заведенному правилу, вставал раньше других. Вот и сегодня, ополоснув лицо водой из кумгана2 и прихватив пастушью палку, он легким шагом направился на небольшую лужайку на берегу реки, куда жители сгоняли скот перед выгоном на пастбище. Приблизившись к зданию сельского совета, пастух обратил внимание на необычную картину: над крыльцом вместо красного полотнища с серпом и молотом, развеваясь на свежем утреннем ветерке, красовались брюки-галифе темно-синего цвета и белые портки. У прохожего екнуло сердце: такие брюки-галифе во всей округе носил только один человек – начальник райотдела НКВД Товбулатов Микаил. Двоякое чувство охватило его. С одной стороны, было безумно приятно, что наконец-таки нашелся мужчина, который проучил этого изувера. С другой стороны, власти наверняка не оставят это так и последуют гонения не только против конкретного исполнителя (он, небось, давно испарился), но скорее всего против всех жителей округи, которых обвинят в пособничестве абрекам.

Эти невеселые размышления пастуха прервал чей-то приглушенный бас:

– Эй… Эй, ты! Я к тебе обращаюсь.

Голос доносился… из реки. Приблизившись к берегу, пастух обомлел: по пояс в речке сидел человек, в котором он узнал Товбулатова, и требовательно махал рукой, мол, подойди поближе. Он так и поступил. Товбулатов приказным тоном поставил перед ним задачу:

– Быстро сбегай к Цаке. Пусть прихватит с собой какие-нибудь… штаны и со всех ног мчится сюда. Понял?

– Понял, – только и пробормотал порядком струсивший пастух.

– Исполняй!

Пастух трусцой пустился к дому сельского головы.

…Когда Товбулатов очнулся, небо уже окрасилось в малиновый цвет. Он непроизвольно шевельнулся – острая боль пронзила тело. Машинально коснулся рукой раны и почувствовал теплую липкую жидкость. «Кровь!» Ему стало дурно. Из недр опустошенной и обожженной груди к горлу хлынула предрвотная отрыжка. Закружилась голова. Впервые в своей жизни Микаил почувствовал физическую боль. Он вообще понятия не имел, что это такое. Ломая чьи-то челюсти, круша ребра, истязая людей плеткой со свинцовым кончиком, сбивая их с ног и буквально затаптывая, ему и в голову не приходило, что они при этом испытывают боль, мучаются, страдают… Для него все они были врагами. Врагами Советской власти и товарища Сталина. Поэтому заслуживали именно такого обращения. Другого разговора с ними быть не может. Так учит великий вождь Сталин. Стало быть, это правильно. Значит, по другому нельзя. Враги – это нелюди. Враги – это сволочи, преступные элементы, бешеные псы, кровопийцы, мироеды, отбросы общества, которым место только под землей. Но не на земле. На этой земле, где утверждаются идеи социализма. Идеи марксизма-ленинизма-сталинизма. И Микаил Товбулатов был безжалостен к тем, кто выступал против, не хотел жить под Советской властью, стремился повернуть историю вспять и снова установить господство помещиков и капиталистов. Выходило, что они заодно и личные враги Товбулатова, который хорошо помнил свое холодное и голодное детство. Беспросветное отрочество. И только Советская власть, большевики, Ленин, Сталин вырвали его, простого чеченского мальчишку, из нищеты, бесправия и произвола царских чиновников и своих национал-буржуев типа Чермоева, Чуликова и Курумова.

Нет, Микаил Товбулатов не испытывал угрызений совести оттого, что выбивал зубы, загонял под ногти иглы, топтал ногами своих жертв, смешивал их с пылью. С грязью. Целился всегда, из своего любимого маузера, жертвам между глаз. С легкостью нажимал на спусковой крючок и испытывал при этом огромное удовольствие. Шла классовая борьба. Решался коренной вопрос: кто кого… И в этой битве на стороне Микаила Товбулатова были правда, справедливость и равенство. Другой правды, отличной от большевистской, ленинско-сталинской, в мире не существовало. Поэтому он неизменно чувствовал себя правым. Справедливым. Карающим мечом.

И сейчас впервые к нему пришло совершенно незнакомое состояние беспомощности, унижения и ничтожности перед свершимся фактом. Не рукоять карающего меча, вскинутого над головой для нанесения очередного удара по вражеской морде, ощущал он в своей руке, а острие лезвия этого меча, опустившегося на него. От этой мысли, буравчиком врезающейся в его мозг, Микаилу стало невыносимо плохо. Страх вкрался в его душу. И не просто страх смерти. Больше всего Микаила тяготило чувство унижения, которое безраздельно овладело им. «Как он посмел?! Почему подобное стало возможным?! Откуда взялась эта дерзость?!» Да и сам хорош – позволил какому-то Магомеду из Гехов облапошить себя, обхитрить. Куда подевалась бдительность, осторожность, предусмотрительность?

Словно в бреду, пошарил руками вокруг себя, лелея надежду отыскать маузер. Ему представлялось, что с оружием он мог бы броситься вдогонку своему смертельному обидчику. Догнать и всадить в него все пули, которые были в обойме. Разорвать его на части. Плюнуть на останки и… станцевать. Да, именно станцевать на ненавистных костях своего врага! Как победитель. Но это только бред. Несбыточная мечта. Неисполнимое желание. Нет маузера, нет даже перочинного ножа. Было бы хоть какое оружие, все равно тело не слушается его. Он сейчас как раздавленный клоп. Ощипанная полудохлая курица. Побитый щенок, способный разве что на жалобное повизгивание.

От нестерпимой боли и унижения Микаил заскрежетал зубами. Сделал попытку приподняться, но от этого почувствовал себя еще хуже. В голове крутилось: «Лучше бы ты меня зарезал, разорвал на куски, бросил на съедение голодным псам! Но не оставил бы в таком виде под мостом, куда выйдут на рассвете жители». Они будут показывать на него, злорадствуя, хохотать. Необходимо что-то предпринять. Не может он допустить этого. Но как?! Главное – скрыть позор. Выжить любой ценой – и отомстить. Непременно отомстить!

Опираясь на локти, Микаил медленно пополз к ручью. Каждый сантиметр давался ему с великим трудом. Эти два-три метра, которые предстояло преодолеть, были самым длинным расстоянием в его жизни. Прикосновение к воде принесло Микаилу некоторое облегчение. Но затем началось страшное. В его тело словно вонзилось тысяч жал. Рана заныла еще больше. Однако деваться было некуда. В речке он хоть скроет свой позор от зевак. Наконец, кто-то показался на берегу. «Должно быть, пастух», – подумал он и, набравшись сил, крикнул:

– Эй…

Сейчас все зависит от Цаки. Если он быстро прибудет сюда, Микаилу удастся избежать огласки. Выберется отсюда, подлечится немного и первым делом отыщет Магомеда. И отомстит сполна.

…Запыхавшийся Цака бросился прямо в речку, обхватил Микаила за грудь и сделал попытку приподнять его. Но тот прохрипел:

– Не торопись! Дай сначала штаны надеть...

– А что случилось? – не выдержал Цака, помогая бедолаге натянуть штаны, которые он собой захватил.

– Решил с утра пораньше искупаться, да слишком бурной оказалась Гехинка, брюки унесла, – прежняя спесь, ехидство и острословие понемногу возвращалось к нему.

– Но почему между ног… такое… образовалось? – промямлил Цака.

– Ты туда не смотри, – злобно прошипел Микаил. – Из-за того, что там образовалось это, многие гехинцы кровавыми слезами плакать будут.

В нем снова пробуждался зверь. Раненый зверь.

– Оставь меня здесь! – приказал он, уже выбравшись на берег. – Я немного отдышусь, приду в себя. Сбегай и пригони сюда двуколку. Надо срочно доставить меня в райцентр. А там видно будет…

Врачи районной центральной больницы увидели то, что им никогда ни у одного пациента раньше видеть не приходилось. Пуля в том месте разворотила все.

– Непонятно, как он вообще жив остался, – сокрушался хирург. – Потерять столько крови, получить такое огнестрельное ранение и при этом умудриться не отдать концы – для этого надо быть железным человеком.

Микаил и был железным человеком. Со стальной волей. Крепкими нервами. Каменным сердцем.

Врачам он заявил:

– Запомните, вы ничего не видели. Пуля бандитская задела меня по касательной. Пустяковая рана. Ваша задача максимум через неделю поставить меня на ноги. Через семь дней я должен завершить одно дело. Очень важное дело… Но Гитлер распорядился по другому. На второй день, 22-го июня, он начал войну против Советского Союза. Магомед Ясаев добровольцем ушел на фронт. Микаил Товбулатов приступил к исполнению своих обязанностей 30 числа того же месяца. Его словно подменили. Кто-то связывал это с тем странным ночным происшествием, которое с каждым новым рассказчиком обрастало дополнительными подробностями. Кто-то уверял, что Товбулатов поджал хвост, побаиваясь абреков в горах, которые наверняка связаны с наступающими немцами. Товбулатов действительно пережил за последнее время колоссальный стресс. Дерзкая выходка Магомеда поломала все его планы. Перевернула все верх дном. Изменила обычное течение жизни. Первые дни он жил местью. Этой цели было посвящено все его существование без остатка. Только это придавало ему силы. Только в этом он видел дальнейший смысл свое жизни. Когда выяснилось, что Магомед стал для него недосягаемым, он взревел, словно зверь, попавший в капкан. Это было сродни концу света. Равносильно обвалу в горах. После того, что с ним приключилось, Товбулатов жил одной местью. Но теперь мстить некому. Виновник его позора на фронте. Он страстно желал, чтобы немецкая пуля не попала в его смертельного врага Магомеда. Товбулатов никак не мог лишить себя удовольствия лично, собственными руками, уничтожить, стереть в пыль своего обидчика, раздавить его, словно гадину, каблуком сапога...

Время летит. Микаил стал постепенно приходить в себя. Разумеется, никто не знал о том, что с ним произошло на самом деле. Для районных властей существовала только одна версия происшедшего: ночью бандиты устроили засаду и тяжело ранили начальника райотдела милиции. Среди бандитов Товбулатов сумел разглядеть Вару и человека, похожего на Магомеда. Эта информация и легла в основу уголовного дела по факту покушения на начальника райотдела милиции т. Товбулатова М.М. Конечно, он принял меры, чтобы это происшествие не получило огласки. Начал с того, что убрал пастуха, главного свидетеля своего позора. Подстроил так, что последний был уличен «в связях с бандитами, рыскающими по горам и лесам». В «перестрелке» пастух получил пулю в лоб. Хирург, оперировавший его, не дожидаясь своей участи, заблаговременно удрал в неизвестном направлении. Цака никакой опасности не представлял, так как был предан как пес.

Но вот жена, змея ядовитая, как с ней быть?! Они жили как кошка с собакой. Ругались. Награждали друг друга самыми «лестными» эпитетами. И только дети на какое-то время скрашивали их безрадостное совместное существование на этой грешной земле.

Война вошла в жизнь гехинцев тихо, незаметно. Но это только внешне. Незримо она ворвалась, острой занозой вонзилась в душу каждого, кто хоть немного пожил на этом свете или столкнулся с ней лицом к лицу.

– Немцы напали на нашу страну, – пронеслось по селу. – Гитлер уже покорил многие страны, но Сталина ему не победить.

Таков был настрой в целом. У многих сыновья, братья и мужья находились в армии. Конечно, домашние переживали за них. Молили Аллаха, чтобы Он уберег их от немецкой пули. Цака, по указанию из райцентра, собрал сход. Выступил с речью:

– Гехинцы! Вы знаете, что подлый враг напал на нас. Идет война. Мы должны помочь нашим бойцам, которые сражаются… Товарищ Сталин смотрит на нас…

– А меня он видит? – встрял в разговор знакомый всем сельский балагур.

Цаку вопрос застал врасплох. Он начал переминаться с ноги на ногу.

– Конечно, видит… Он всех видит. Все знает.

– Тогда я хочу обратиться к нему. Можно?

Цаку прошиб холодный пот. Но деваться некуда:

– Обращайся, коль по делу.

Балагур вышел вперед. Важно приступил:

– Так вот, товарищ Сталин… Раз видишь меня, должно быть, и услышишь. Почем зря болтать не стану. Война – это плохо… Мы войны не хотим. Хотим мы, гехинцы, войны?

– Не хотим! – в один голос ответила толпа.

– Этот Гитлер большой ошибка сделал, – коверкал сельский оратор русский язык. – Зачем напал на нас?! Мы его не трогали, пусть и он оставит нас в покое.

– Говори по существу, – сделал Цака замечание.

– А я и говорю по существу, – недовольно буркнул тот. – У этого Гитлера совсем масло вытекло из башки. Иначе бы не сунул голову в волчье логово… Но зачем дело доводить до такого кровопролития? Надо нам чеченские адаты употребить. Стариков наших послать к его родственникам… Так, мол, и так, остановите своего человека, если крупных неприятностей не хотите…

Цака искренне обрадовался, что товарищ Сталин не слышит сельского умника, и взял управление сходом в свои руки.

– Некоторые наши односельчане добровольцами ушли на войну и храбро сражаются. Остальным тоже надо последовать их примеру. Мы все должны стать на защиту Советской власти и Родины. Чеченцы всегда отмечались смелостью и отвагой. Не посрамим боевой славы отцов и старших братьев.

Аби поддержал клич сельского головы первым:

– Родина-мать зовет! Грудью встанем на защиту социалистического отечества! Ура, товарищи!

– Ур-р-ре! – жидко раздалось над майданом.

– А что скажет старый волк Товсултан? – обратился сельский начальник к седобородому старцу. Ему нужна была массовость для отчета.

– Война – мужское дело, – спокойно произнес Товсултан. – Если враг напал и хочет отнять у тебя землю отцов, посягнул на твою религию и национальную гордость, надо драться хечех буржалш хиллалц1.

– Мудро сказано, – с готовностью поддержал Цака. – Сын самого Товсултана прошел через финскую войну, а сейчас сражается с немцами. Недавно командиром стал… Медаль получил… Вот, – поднял он руку с газетой и потряс над головой, – как хорошо о нем пишут. Нет сомнения в том, что мы разобьем немецко-фаши-шист-ски (сколько ни упражнялся Цака, никак не мог правильно выговорить это непривычное и непонятное слово) арданга2.

За последнее время, а если быть совсем точным, с того самого момента, как его перестал опекать Товбулатов, которому было теперь не до него, Цака почувствовал себя человеком. И не только человеком, но и хакимом. Появились вдруг горделивая осанка, степенная походка, начальственные нотки в голосе и чувство своего превосходства в обращении с простыми смертными. Первым эту перемену испытал на себе Аби.

– Как ты посмел показаться в пьяном виде передо мной? – напустился на него Цака однажды. – Я тебя научу, как с хакимом вести себя надо! Совсем распустился! Забыл, что я тебя из грязи вытащил, работу хорошую дал, всем необходимым обеспечил?! Неблагодарный! Посмотри на себя.

– Ты ли это, Цака?! Я не узнаю тебя, – ляпнул Аби, тараща от удивления глаза.

– Я не для того поставлен сюда Советской властью, чтобы всякий там еса хIума1 разговаривал со мной как с равным. Совсем распустились. Я научу вас, как надо работать, как начальство уважать! – все больше распалялся сельский голова.

– Что за гора-моза2 тебе под хвост залетела? – недоумевал Аби.

– Ах ты помесь ослицы и шакала! – до упора взвинтился Цака. – Идет война, а ты пьянствуешь! Засажу в тюрьму! Сгною!

И тут оторопь взяла любителя выпивки и сплетен. Для него вообще начались черные дни с той самой ночи, когда он проспал тайную встречу с Товбулатовым под гехинским мостом. Где-то Цака прав – водка до добра не доведет. Если бы тогда не напился, как свинья, может быть, с начальником райотдела НКВД и не приключилась бы такая беда. В глубине души его терзали смутные подозрения о своей косвенной причастности к этому происшествию. Скорее всего, Магомед выведал у него каким-то образом о предстоящей встрече. Напоил его, а сам двинулся на условленное место. А там случилось то, что случилось. Кривая усмешка скользнула по лицу Аби. Он представил картину произошедшего и ему стало смешно. Правда, тут же опомнился. С этим лучше не шутить. С одной стороны, внезапный разрыв с Товбулатовым радовал его. Ему никак невозможно было угодить. Аби из кожи вон лез, чтобы отличиться перед органами, а этот держал его в черном теле. Всегда был недоволен, орал на него по всякому поводу, но больше без повода. Только страх быть наказанным заставлял Аби поддерживать с ним связь. Нет, ему очень нравилось быть агентом. Но страшно не нравилось чувствовать себя букашкой перед разъяренным львом.

Однако была и другая сторона. Предоставленный самому себе, Аби просто изнывал от бездействия. Информация плыла к нему широким потоком, но он не знал, куда ее направить. Есть тип людей – патологических стукачей. Для них даже не материальный интерес важен. Сама возможность доносить на других и наблюдать в сторонке, как от этого страдают его жертвы, – вот истинное наслаждение для сексотов. Чье-то падение есть их возвышение. Прежде всего, в собственных глазах. Оставаясь в тени, у них имеется возможность жалить те, кто чем-то несимпатичен им, успешнее в делах, пользуется авторитетом среди остальных или неосторожно задел их. Тот, кто сотрудничает с органами, как бы получает высокое покровительство, некую охранную грамоту, которая, в случае необходимости, может уберечь его от многих невзгод и напастей. Есть во всем этом и какой-то элемент игры, риска. Ты ходишь по лезвию ножа и чувствуешь от этого великое удовлетворение. Удовлетворение оттого, что нигде не спотыкаешься, выходишь победителем из этого невидимого поединка. В конце концов, человек – существо любознательное. Ему очень хочется быть в курсе всего, что происходит вокруг, особенно всего того, что окружено тайной, секретами. Если же все это напрямую связано с властями, государственными интересами, сексот чувствует себя на голову выше обычного человека. Лучше. Умнее. Хитрее. Одним словом, для Аби стукачество было такой же жизненной необходимостью, как воздух. Как хлеб. Как вода. И питательная почва для удовлетворения личных амбиций. Для повышения самооценки. Для ублажения ненасытного эго…

Потеряв связь с органами в лице Товбулатова, Аби потерял покой и былую уверенность в себе. Теперь он не чувствовал себя  защищенным. Это пугало Аби, делая и без того никчемную его жизнь еще хуже. А «работы» в селе для Аби было много…

Совсем недавно в селе объявился дезертир. Вара-абрек побывал с ночевкой дома. Пайзулла болтал о силе и мощи немецкой армии, которая вот-вот возьмет Москву. Разговор этот произошел вчера. Пайзулла начал осторожно, издалека:

– Тяжелые времена настали, Аби. Кругом полыхает война. Ты вот человек грамотный, сельскую власть представляешь… Поделись своими мыслями. Что нас ожидает?

– Наше дело правое. Враг будет разбит, как сказал товарищ Сталин, – отрубил сельский писарь.

Ему давно не нравился этот дагестанец. Честный и хороший человек никогда не будет искать счастья среди другого народа. Что-то тут не так. Неспроста эти чужаки еще с шамилевских времен среди чеченцев селились. Нет почти ни одного чеченского села, в котором не проживали бы хотя бы три семьи инородцев. Черкесы, турки, кумыки – кого только сюда ни занесло! Но что-то чеченцев в тех местах не замечено… А если они и есть, то не очень-то их там жалуют. Не то что эти. Живут себе припеваючи. Лучше коренных.

Подобные мысли часто посещали беспокойную голову Аби. В своей неприязни к пришлым он сделал для себя твердый вывод о том, что они, чужаки, действуют не на пользу коренным жителям, а во вред им. Пайзулла пользовался у сельского писаря особым недоверием.

– Это я слышал, – без большого энтузиазма заметил ветеринар. – Хотелось бы твое мнение на этот счет услышать.

– Мнение одно, – насторожился стукач, – немцы Москву не возьмут. Товарищ Сталин не зря в Кремле остался.

– Так-то оно так, – зашел тот с другого конца. – Говорят, немцы к Тереку подошли. Грозный бомбят… Своими глазами немецкие самолеты видел. В сторону Грозного полетели.

– Ну и что?– насупился Аби.

– Ничего. Просто так. Видать, у Гитлера много оружия и солдат. Мы их бьем-бьем, а они не кончаются…

– Не переживай, закончатся. Очень скоро.

– Дай-то Аллах.

– Сталин даст…

– Все равно. Лишь бы войны не было.

– Не пойму… У тебя-то и на фронте никого нет, а ты нюни распускаешь.

– Сына Аллах не дал. А какой из меня воин? Давно уже за пятьдесят. К тому же хромой.

– Посылку можно отправить для бойцов Красной армии. Деньги опять же…

– Какие у меня деньги, Аби? Чурек да вода – вся моя еда.

– Не прибедняйся. Сельсовет все знает.

– Последние копейки на недоимки прошлых лет ушли. У меня и квитанции есть.

– Знаю, знаю…

– Эх, скорее бы этому Гитлеру шею свернули. Ходит хабар, что немцы хозяйничают в Надтеречье.

– Вражеские сплетни.

– На соседний колхоз имени Ворошилова вроде бы абреки напали. Развелось их…

– Подумаешь, сарай подожгли, сторожу папаху прострелили. Вот и все их геройство.

В это время до них донесся самолетный гул. А вскоре и сам самолет показался. Летел со стороны Моздока по направлению к Черным горам.

– Парашютистов, наверное, будут сбрасывать в горной местности, – предположил Пайзулла.

– С чего взял?

– Люди болтают. Незнакомых людей в немецкой форме в горах видели.

– Кто видел?

– Я видел… За черемшой ходил. Издали и заметил.

– Может, наши были.

– Наших бы я узнал сразу. А эти нездешние были. Точно говорю.

– Почему куда следует не сообщил?

– А куда следует? – прикинулся Пайзулла дурачком.

– Властям.

– Я тебе и сообщаю, ибо ты есть наша власть.

– Сразу надо было.

– Так я вчера оттуда вернулся.

Он не врал. Он действительно накануне ходил в горы за черемшой. И группу вооруженных людей наблюдал на приличном расстоянии. На красноармейцев они не походили…

Все так и обстояло. Но Пайзулла умолчал о главном. О своей встрече с Варой и его товарищами.

 

/Продолжение следует./

 

 

1 Орца дала! Вайна го лоцуш бу! (чеч.) – Тревога! Нас окружают!

2 Хаза кIант (чеч.) – красивый парень. Снохи у чеченцев не называют родственников мужа по имени.

2 Чилла (чеч.) – самое холодное время зимы, с конца января до середины февраля.

3 Бардал-аза (чеч.) – последняя декада февраля.

1 Мотт бетташ болу нах (чеч.) – люди, закладывающие других языком, болтающие языком.

1 Мукалмотт (чеч.) – ангел смерти.

2 Эхарт (араб.) – праведный свет.

 

1 Шарбал (чеч.) – шаровары, штаны.

2 Кумган (чеч.) – кувшин.

 

1 Хечех буржалш хиллалц (чеч.) – пока штаны на ногах не заплетутся, как оковы.

2 Арданга (тюрк.) – орда.

 

1 Еса хIума (чеч.) – пустой человек в данном случае.

2 Гора-моза (чеч.) – муха с длинным жалом.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.