http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


СЕМЕН Печать Email

Султан Яшуркаев

 

Рассказ

 

 

- Ассалам алейкум, чечены! Как вы сегодня дружно собрались, сразу видно, что не на работу!

- Ва алейкум салам...

- Если ты правоверный...

- Э-э-э, все мы правоверные, да только где Он сегодня, перед которым вы пять раз в день на колени падаете?

- Что, вышел проводить нас в ОГПУ, председатель?

- Скажи, лучше, передать...

- Ну, кому проводить, положим, набралось, сколько и не надо, Абубакар. Так, зашел мимоходом, думаю, дай зайду, узнаю, как там чечены гордые мои себя чувствуют...

- Ну и как?

- Да, что там, Мустапа, что не такие уж вы герои, как вас малюют, я-то давно знаю. Когда-то, может быть, и были настоящие чеченцы, может, те были даже и вашими отцами, но то дело уже старое...

- Нам, наверное, как раз до твоих шуточек, председатель...

- Выкиньте этого свиноеда!

- Не говори глупости, разве ты не знаешь его кривые шутки?

- Чтоб отец его со свиньей жил, за эти «кривые»!

- Что так разбурлился, Сардал, будто Терек после ливня? Помнится, как у тебя казаки с того берега отобрали воз сена, таким тихим пришел ко мне в контору, что захотелось идти и бить своих станичных...

- Они сказали, что они братья нашего председателя колхоза...

- Ну, это уж врешь, брат, они просто напугали тебя и отобрали сено, уж не криви душой, а признайся, что сробел перед казачками-то....

При этих словах председателя где-то, среди набитых в большой школьный класс людей, раздается смешок. Сардал, что-то ворча про себя, теряется в живом сгустке втиснутых в помещение человеческих тел.

- Ладно, Семен, лучше скажи, зачем нас, как баранов, загнали сюда?

- А что это у него спрашивать, вон у пулемета спроси, видишь, как он смотрит с подоконника, разинутым, как раз для ответа тебе, ртом...

- Нет, если меня спросили, я и отвечу: бараны вы и есть, вот и загнали...

- Ты уж совсем расшутился сегодня, председатель…

- Эй, люди, скажите ему, пусть нам вместо своих шуток расскажет ту, что на их языке «паравда» называется, - бросает кто-то от задней стены.

- Ну, если ты хочешь нашу «правду-матку», тогда знай, что вас, с вашего «Капказа» туда, куда Макар даже телят не гонял, увезут...

- Ты что, председатель, выронил по дороге содержимое тыквы, которую носишь, будто она голова? Что городишь-то людям?! Как это, собрали на собрание и давай от дома, что ли?! Разве так глупо шутят? Такое не придет в голову и тому, кто объелся плохой травы...

- Говорил же, что его надо выбросить, и не нес бы здесь чушь, которую хочет, чтобы другие называли шуточками, - снова возникает где-то Сардал.

- Как бы Сардал ни кипятился, мужики, а факт, что вас действительно как раз и отправляют туда, где разные там травы-колючки и растут, - говорит Семен, пытаясь уже уйти от взятого им шутливо-ироничного тона, и добавляет: - Вы же сами хвастаете, что вы самые большие шутники на Кавказе...

«...Неловко в душе как-то. Пришел сюда, чтобы чем-то ободрить этих обреченных, все время думая, как это сделать. И, ни с того ни с сего, взял этот дурацкий, совсем неуместный тон, пытаясь подражать им, чеченцам. Правда, они и сами, когда дела у них плохи, таким тоном говорят, но он же не чеченец, взял его зря, и надо как-то уйти от него. Они вот ждут, председатель, мол, грамотный, на войне был, человек партейный… русский...», - думает Семен про себя и чувствует, как где-то внутри нарастает расслабляющая колени тоска беспомощности. Чувствует себя врачом, который должен сказать больному «ты умираешь», но это так просто не скажешь, и ему хочется затеять какой-то глупый разговор, спор, чтоб сказать это, объяснить себе и этим людям необъяснимое. Он знает, что они согласны на все, на самую глупую шутку, но лишь бы она была шуткой, а не правдой, но это правда, пусть и самая неправдоподобная...

- Мы что, не люди, Семен? - прерывает кто-то его мысли.

Это слово, с вопросительным знаком на конце, долго висит в душном воздухе классной комнаты, будто звенит школьным колокольчиком, пока Семен не хватает его с воздуха и не продолжает:

- Люди-то все мы, не были бы, может, оно бы и лучше - паслись бы себе привольно на притеречных гребнях, и забот никаких...

- О Всевышний, на все воля Твоя!

- Словом, братцы, говорят, есть приказ Самого.., всех чеченцев и ингушей на восток... в Казахстан... Среднюю Азию... в общем, выслать всех...

- Врешь! Чтобы отец твой жил со свиньей! Вот увидишь, будет настоящий приказ Сталина, чтобы вас, собак, выдумавших все это, посадить куда надо!

- Э-эх, молодец Адам! Всю бы жизнь прожить таким глупым, как ты!

- Считай меня действительно таким, если я тебя лично…

- Прекрати глупые речи, щенок! Слушайте, люди. Мы же знаем Семена, он не станет говорить такие вещи просто так. Неспроста все это. Все эти дни, как пришли эти солдаты в аул, сердце тревожно говорило мне, что что-то случится, - вступает в разговор сидевший задумчиво на полу, справа от Семена, под окном, на котором был установлен ручной пулемет, старый Бердука.

- Такое не имеет право быть правдой, Бердука, народ с родной земли не выселял даже царь Миколай, а наша Советская власть, которую мы завоевали себе сами, которой отдали последнюю соху, никогда не может поступить так с советскими людьми, – говорит старый, как и Бердука, Бойсу, сидящий у той же стены, опершись на колени, как для молитвы.

- Но тогда что говорит, по-твоему, нам пулемет, который смотрит в окно, Бойсу? - спрашивает его Бердука, не поднимая опущенную к торчащим коленям голову.

- Может, хотят направить в трудовую армию, как в сорок первом... втором... или ищут дезертиров каких-нибудь... - голос Бойсу неуверенно сникает и куда-то проваливается.

- И кто же из нашего аула дезертир, Бойсу, может, ты знаешь таких? Разве наши сыновья не на фронте? – поднимает голову Бердука. Бойсу, в ответ, опускает свою. Все знают, что двоих сыновей Бердуки давно нет на фронте, он получил на них похоронки еще в сорок третьем...

- Я, как утопающий, пытался схватиться за соломинку, Бердука, - бросает Бойсу и уходит снова в себя.

- Но должны же быть всему этому какие-то объяснения, причины, Семен? - переводит Бердука отяжелевший от горечи взгляд на председателя колхоза, который стоит, опершись боком о плохо крашенный синей краской дверной косяк.

-Э-э-э, Бердука, у нас, у русских, говорят: смерть причину найдет, а у вас, у чеченцев, говорят: когда медведица захотела съесть своих медвежат, вываляла их в пыли, чтоб сделать непохожими на себя...

- О, воля Твоя!

В помещении воцаряется молчание, вокруг повисает тяжелая, гнетущая тишина и начинает монотонно, глухими ударами встревоженных сердец людей, отсчитывать вечность...

- Земля у вас слишком красивая, Бердука, облюбовал, наверное, ее кто-то, - обрывает Семен тишину, которая застряла у всех комом в горле.

- Э, валлах, Семен, что, если наша земля красивая, ее надо у нас отобрать? - в сердцах ударяет Бердука большими иссушенными старческими руками по таким же иссушенным коленям.

- Оно, ты прав, Бердука, но и этой своей правдой подтверждаешь, что вы, чеченцы, не далеко выросли из детской колыбели...

- Да нет, Семен, не такие уж мы и дети, как тебе кажется, мы уже давно ходим в школу жизни, где несправедливость наш главный учитель.

- Верно, Бердука, в школу эту давно ходите, но ошибки делаете, как дети в первом классе, - говорит Семен, надевая снова военную ушанку, которую снял, чтобы плотней уложить под нее свой казацкий чуб.

- И какую ошибку сделали мы на этот раз, Семен?  Скажи уж, если начал.

- Помнишь, Бердука, времена вашего имама Шамиля?

- Эй, человек, уж не хочешь ли ты сказать, что нам сегодня мстят за те времена, давно упавшие в колодец вечности?

- Не совсем, Бердука. Когда вас замутил Шейх-Мансур, и из этого, в общем-то, ничего не вышло, жили вы так себе, можно сказать, тихо, в поте лица добывая чурек свой  кукурузный. Потом к вам прибежал побитый в Дагестане Шамиль, это было лет сто и больше назад, Бердука, и вы поставили его над собой и пошли писать ошибки...

- Э, нет, Семен, это не мы стали «писать ошибки»... К мирным аулам пришел какой-то полковник, с очень трудной фамилией, говорят, он даже не был вашим русским, приехал из чужих краев искать милости вашего русского царя. Этот полковник предложил нашим отцам положить перед ним кинжалы и шашки. А ты же знаешь, Семен, что такое для свободного человека кинжал и шашка? После того как мужчина сложит оружие, ему предлагают снять и штаны и превращают в бабу... вот поэтому Шейх-Мансур, мы-то зовем его Ушурма-шейх, из аула Алды, сказал горцам, чтобы они не превращались в баб... и от полковника и его полка, говорят, остались фуражки...

Белый царь хотел нас сделать крепостными, как уже сделал это с вами, русскими. Вы же, казаки, сами рассказываете, что убежали в наши края как раз от своих бар. Нас хотели взнуздать и сесть верхом, как сели на своего мужика. Нас можно было «покорить» хорошим русским ситцем, из которого шьют себе платье ваши станичные барышни, а генералам захотелось сделать это пушками и стать еще большими генералами, чтоб царь вешал на них золотые медали и дарил им наши земли, тогда и появились имамы, у них появились мюриды и стали «писать» шашками. Русский царь протянул нам не руку, а штык, тогда наши отцы и схватились за кинжалы. Штык - это и была, Семен, ваша ошибка, а кинжал - наша свобода. На штыке было написано «убивать», это написал генерал Ермолов, а на кинжале – «умереть за свободу». Штык не умеет говорить: давайте жить вместе, он умеет лишь требовать, чтобы перед ним встали на колени... Мы никогда не воевали против России, и не могли воевать против нее, это русский царь и его генералы воевали против нас, чтобы к своим рабам добавить еще рабов! - Бердука устало замолкает... Опять нависает тишина, и опять Семен рвет ее:

- Э-э-эх, уж больно грамотно говоришь, Бердука, прямо Чемберлен, и опять прав своей правдой, но я не об этом хотел сказать, а о том, что вы, чеченцы, начав что-то, не знаете, где надобно остановиться. У вас нет политики, Бердука, а она очень хитрая штука. Вы думаете, раз пошел, то надо идти, пока не ткнешься носом в стенку, а носы у вас крупные, горбатые, и вы всегда ушибаетесь больно. Вы, как слепые, у которого нет поводыря, который сказал бы: «здесь остановимся, здесь подождем». Пословица, что отару без пастуха съели волки, у вас есть, а вот самого пастуха никогда не было...

- У вас был пастух, но вы его расстреляли, Семен, кажется в 19-м году, а у нас не было, и нам расстреливать не пришлось. Ну, если ты хочешь сказать, что мы много делали глупостей, как те овцы, о которых говоришь, клянусь Аллахом, ты прав, и для этого не надо начинать из такого далека, - грустно усмехается Бердука.

- Вот возьмем, - продолжает Семен, - шовхала Тарковского, тех времен, ну да, конечно, тех времен, теперь же нет этих шовхалов, князей, беков и прочей братии. Так вот, этот шовхал умный был мужик, политик, одним словом, он и турецкому султану другом был, иранскому падишаху своим был и перед имамом Шамилем хвостом вилял… русскому царю генералом был! Вот что такое политика, Бердука. Шамиль проиграл войну и сам в плен пошел, а шовхал, как и был прежде, остался русским генералом и со своими подданными - подданным царя, а еще и награды, и чины, и земли... Вот это называется, Бердука, политикой! А у вас, у чеченцев, никогда ее не было, в общем, не умели вы жить. Придет кто-нибудь и скажет вам, что расстелет бурку на воде и совершит намаз – вы и поверите! Вы его даже не попросите, а ну-ка, покажи, как ты это делаешь, наоборот, скажете, не надо, мы и так верим. Увлекаетесь вы сильно, азартные вы, Бердука, будто дети, играющие в альчики. А это рассеяло вас, еще в те времена, по всяким Турциям и землица ваша, которую, говоришь, вы так защищали, тоже по клочкам разошлась...

- Перегибаешь, Семен, палку-то. Это правда, что мы никогда не имели политику, которую вел твой шовхал Тарковский, у нас такое даже называется по другому. И князей, шовхалов мы не имели. Наши отцы жили так, как жили их отцы, и эта была естественная жизнь. Это была бедная жизнь, Семен, но их жизнь, свободная. Каждый растил хлеб на своей земле. Быть свободным, сеять хлеб на своей земле, пожинать даже самый маленький урожай, рожать детей, которые тоже будут свободны – это счастье, Семен, которое и ценили наши отцы. Мы ни на кого не ходили войной, Семен. Мы не захватывали чужую землю. Может, все несчастья наши в том, что не вели политику шовхала, но мы такие, Семен. Поэтому и зовемся чеченцами, не то бы давно стали подданными какого-нибудь шовхала или князя. И зачем приучать нас быть подданными, когда еще от Адама мы жили свободными? Мы же все равно не умеем быть холопами. Но мы умеем дружить. Почему не дружить с нами?

- Вот и приехали! - Семен жестом руки обводит набитое людьми помещение и продолжает, - Кому это нужно, Бердука, дружить с какими-то чеченами, когда у него много пушек и много солдат?.. Он же вас за людей не принимает, вы же для него туземцы. Он другое считает: насколько у него земли станет больше, если присоединить вашу, насколько холопов больше станет, если прибавить и вас. А ты, Бердука, рассказываешь сказки про справедливость и куначество между царем и чеченом! И так веришь в эту сказку, что даже верить тебе хочется, да пулемет вон тот мешает!

- На все воля Аллаха. И зло, и добро в Его руках, - отвечает старик, давая Семену понять, что он устал от разговора. И, видимо, уже для себя, добавляет: - Что ты не прав и не прав  тот, кто загнал нас сюда и поставил на окно пулемет, ты сам знаешь, не знал бы - и не  пришел, председатель, разговор бы этот не затеял, поэтому и спорить нам не о чем.

- По правде сказать, сейчас-то дело, наверное, не в том старом, Бердука, если и есть кое-что, должно быть, самая малость, - продолжает, не могущий уже молчать, Семен, хотя и видит, что старик угнетен разговором. Он ловит себя на том, что этот сумбурный разговор нужен ему самому.

- Все в руках Аллаха, Он милостив, Ему и вручаем свою судьбу, - говорит Бердука, снова пытаясь поставить точку в затеянном Семеном долгом и бесплодном разговоре.

- Помнишь, Бердука, как приходила наша Советская власть в эти края? - спрашивает Семен старика, который опять отрешенно склонил голову к коленям. Какой-то длинной веревкой, конец которой Семену хочется нащупать руками, потянулась пауза.

Уставший от разговоров с Семеном или больше от своих дум, старик долго не отвечает. А может, перед ним несутся воспоминания, как он, пришив красный лоскут на свою выцветшую горскую папаху, не считаясь, что ему уже под шестьдесят, чувствуя какую-то безудержную молодость и удаль в теле, скакал и скакал, сквозь грохот гражданской войны, навстречу этой власти, о которой спрашивает Семен. Ведь она обещала ему великую плату - свободу, по которой томились, одни за другими, поколения его отцов. Семен, в ожидании ответа на давно брошенный вопрос, тычет ободранным носком солдатского сапога в торчащий из некрашенной, искривившейся широкой буковой доски пола толстый гвоздь.

- Наверное, помню, тоже ведь за нее шашкой махал, - отвечает старик, не поднимая головы.

- Вот это махание, может, и ближе к причинам сегодняшнего дня, - опускается Семен на корточки вниз от косяка, у которого стоял.

- Это что, продолжение твоих предыдущих разговоров? - недоуменно вскидывает старик взгляд на Семена...

- Слушайте, люди, может, мы ничего не знаем, а там власть изменилась и Сталина тоже, как нас, куда-нибудь засадили?! - говорит кто-то из толпы.

- Не видишь, что ли, солдаты-то наши, - отвечает ему другой.

- А может, переодели, специально. Помните, у наших и погон не было, а у этих погоны, как у солдат Деникина, - сомневается тот же голос.

- Эй, там, разве не знаешь, что нашим дали погоны, когда они победили немца под Сталинградом? - говорит кто-то, тоже не видимый среди прочих.

- А ты подумай, Бердука, против кого ты размахивал шашкой? - продолжает Семен прерванный разговор.

- Как против кого? - ерзает старик на месте, - Против врагов революции, против Деникина и обнажили мы тогда шашки, - усиливается его голос.

- Да, понятно, Бердука, понятно, но Деникин же не один шел...

- Конечно, не один, за ним шли белые офицеры, разукрашенные золотыми погонами, и вооруженные английскими винтовками солдаты, - продолжает старик ерзать, будто ища какую-то опору и никак не находя ее.

- А знаешь, кто они были, Бердука, эти солдаты, эти офицеры?

- Как, кто они были? Врагами революции были, нашей власти, и, чтоб они женились на своих матерях, врагами были ярыми!

- А кроме этого, еще кем они были, ты не думал, Бердука?

- Ну? - старик напряженно ждет, что скажет Семен.

-  Они были, Бердука, еще и братьями тех, кто завоевал и защищал советскую власть. И большевикам, которых вы прятали по своим аулам, они тоже приходились братьями. Это была, Бердука, гражданская война, а гражданской называется та война, которая происходит между братьями. Русские выясняли между собой свои отношения, а вам-то что было в это  дело соваться?

- Вот это такое нам спасибо! А ведь тогда и Деникин говорил эти же слова, мол, не вмешивайтесь, чеченцы, не в свое дело, выдайте большевиков-голодранцев и оставайтесь себе с миром...

- Деникин знал, что говорит и что хочет, а вы знали?

- Почему не знали? Конечно, знали. Мы хотели власти Ленина, который обещал всем  свободу и землю...

- Э-э-э, Бердука, а куда, по-твоему, делись те, против которых ты махал шашкой? Деникин-то, ясное дело, за границу и еще кто-то с ним, а остальные куда делись? То-то, молчишь… Так вот, остальные остались дома. Мы были братья. Это мы на гражданской стояли друг против друга, но после нее-то мы в один дом должны были вернуться и вернулись. Конечно, многих расстреляли, сослали, но все равно, миллионы же должны были простить друг друга и простили. А вот простили ли мы вас, и победившие, и побежденные, вот вопрос...

- Значит, мы, позванные Лениным, за Советскую власть против Деникина, который жег наши аулы за то, что мы не выдавали большевиков, сегодня как бы стали ее врагами и она нас загнала сюда, а те, кто воевал против вас, стали вашими братьями?! - трясет старика, и он опять ищет вокруг что-то и все натыкается пальцами худых рук, на которых упруго наполнившиеся синью вены вот-вот лопнут и брызнут кровью на голые доски пола, на его колени.

- Гражданская война – дело сложное, Бердука, запутанное... попробуй, сказать, чей сын вон тот солдат, что у пулемета стоит... тогдашнего красного или белого? На это трудно ответить, Бердука, очень трудно... Вот мои, к примеру, отец и его брат, в аккурат, были с тем Деникиным, против которого был ты, а два других брата отца и родной его отец, мой дед, пошли с большевиками, сейчас все живут вместе - рядом дворами, дед, правда, помер перед войной. А знаешь, что говорит мой «белый» дядя двум своим «красным» братьям, когда они вместе подвыпьют? - спрашивает Семен старика, пытаясь отвлечь его от ерзания и поиска руками чего-то необходимого, но не существующего рядом. Тот не отвечает и продолжает свой поиск, а Семен продолжает: - Он говорит им, что «не вмешайся эти «гололобые чечены», - ты же знаешь, что казаки вас так зовут, - мы бы показали вам, где раки зимуют»!

- Что правда, то правда, не вмешайся мы тогда, точно бы Деникин Ленина  одолел, силен был Деникин, - роняет Бердука задумчиво и вдруг, повернувшись к Семену, спрашивает.

- А как, Семен, сегодняшние ваши дети все это объяснят нашим детям? Кто-то же, когда-нибудь, спросит об этом, ведь Аллах не даст нам всем смерти одновременно... народ никогда не умирает, Семен...

Семен, не отвечая, замолкает. Ему хотелось самому понять, почему этих людей загнали сюда. Как могло это случиться, при нашей советской власти, власти рабочих и колхозников? Ведь эти люди колхозники, он их знает, он их председатель. Сыновья, братья их тоже на фронте, где-то воюют или уже убиты... Он знает их язык, обычаи, историю, их детскую наивность и простую мудрость. Если нельзя это объяснить им, то, как это объяснить себе, как понять? Может, действительно, им мстят какие-то недруги за то, что они воевали от души за Советскую власть, за то, что природа дала им прекрасную землю, горы, чистые реки, без которых они просто умрут от тоски... Ведь кто-то должен был убедить Иосифа Виссарионовича, что они враги, что они хотели немцев, а ведь это неправда... Он же их председатель, они же голосовали за него, сами попросили казака с другого берега Терека. Он же должен им это объяснить, но ни черта не может, а наоборот гадает, пытается, чтобы этот старик объяснил все это ему. А тому, может, кажется, что он пытается что-то объяснить ему. У него же тоже будут дети и что они ответят их детям, когда те спросят, почему так случилось с нашими отцами, когда твой отец был председателем... Этот старик Бердука уже говорит, что дети, обязательно, спросят...

- Зря вы меня выбрали председателем, Бердука, - продолжает Семен свои мысли, неожиданно вслух.

- Почему так говоришь? Ты был нам неплохим хакимом, Семен.

- Здорово я радовался, Бердука, когда вы проголосовали за меня, а еще больше раньше, когда ты пришел ко мне и сказал, что вы решили выбрать меня...

- Ты ни в чем нас не обманул, Семен.

- Понимаешь, советская власть, Бердука, это не только красный лозунг на нашем аульском Совете, а большая, большая подвода, в которую впряжено много лошадей и которыми управляют много ездовых, это широкая дорога, по которой мы должны идти, а как с этой дороги, по узкой тропе, вас загнали сюда, Бердука, хочу понять...

- Арба может идти только туда, Семен, куда ее направит человек... Наверное, много осталось тех, которых не достали наши шашки, когда прорубалась эта широкая дорога, - старик перестал ерзать и говорит ровно, будто чувствуя смятение Семена, успокаивая в нем это чувство.

- Когда и где дала трещину это власть, Бердука? Кто передвинул ее стрелку? - Семен уже спрашивает, ищет ту опору, которую искал Бердука, когда говорил он.

- Наверное, долго мы будем задавать эти вопросы, Семен, подумать над этим нас и собрали, наверное, сюда...

 

Опять возникла пауза. Тишина вгрызается в вечность, каждый чувствует на себе навалившую тяжесть и думает, сколько шагов, дней, лет он может сделать с этой ношей...

- Ты говоришь, что Сталин знает обе всем этом? - тихо и отрешенно спрашивает Бердука, как бы прерывая разговор, который ведет уже не с Семеном, а с кем-то другим.

- А как ты думаешь, разве такое может твориться без его ведома? - вопросом отвечает Семен.

Бердука снова уходит в себя и задумчиво водит указательным пальцем вокруг большой черной заплатки на коленях своих старых вельветовых штанов когда-то бежевого цвета.

- Да, ты прав, не может вождь такое не знать, - говорит старик, как бы ставя точку на конце письмен, которых вывел вокруг заплаты, и замолкает.

- Но это, конечно, не от одного Сталина, Бердука. Он находится далеко и может только услышать то, что ему принесли отсюда и вложили в ухо. Надо много бумаг, большую папку положить перед ним, в которой сказано, что чеченцы сделали то-то и то-то и за это их надо выслать, и эти бумаги должны были поехать в Москву с наших краев, Бердука.

- Но кто такой Сталин, чтобы так поступить с нами? - смотрит старик в глаза председателю, но и в его глазах видя тот же вопрос, тяжело упирается взглядом на свои колени.

- Но разве отец большого государства может слушать разные сплетни о своих народах, детях? - снова вздрагивает он, - Разве человеку не дано право на свою родину еще до своего рождения?

Семен чувствует, что все это старик спрашивает сам себя или кого-то другого, но не его, и поэтому молчит...

Вдруг, будто срезая вопросы старика, в помещение влетают резкие звуки выстрелов, которые прерывисто раздаются в ауле, вместе с ними - душераздирающие, сжимающие горло, визг аульских собак, крики женщин. На клубок этих криков наматывается протяжный рев скота, блеяние овец и коз. Этот тяжелый и холодный клубок гнетуще висит в помещении школы, ушах людей, пронзая все поры человеческого тела, свинцом оседая внутри каждого, тревогой мечась в глазах. «Что происходит?» - спрашивают эти глаза друг у друга, но не находя ответа, превращаясь в тяжелые взгляды, нагруженные мыслями владельцев, булыжными камнями падают под ноги...

Где-то в дальнем углу тихо зарождается мотив молитвы, обращения к Богу. Эта молитва называется «Салават». Потом ее протяжный напев, набирая силу, заполняет помещение и уже, подхваченный всеми, не умещается в этих стенах и выходит через открытое окно на улицу, растекается по аулу, проникает в низко нависшие хмурые февральские облака и, толкая, неся их с собой, уходит к задумчиво текущему за аулом Тереку и, влившись в его тусклые воды, - в море бесконечности...

- Прекратить, мать вашу! - командует, протянувшись через пулемет в окно, немолодой офицер.

На эту команду никто не реагирует, да, наверное, никто его уже и не слышит. Молитва становится сильней, горячей, плотней и не пропускает этот крикливый голос к тем, кто отдался ей, а будто вышвыривает его обратно в окно, в того, из которого он вышел. Офицер снова и снова, уже исступленно, пытается закинуть свой голос обратно в окно, но там внутри, где все заполнено молитвой, ее упругой волной, ее неосязаемой, но плотной массой, ему нет места. Тогда тот протягивает в класс руку и несколько раз стреляет в плохо побеленный сероватый глиняный потолок. Мелкими брызгами падают на людей глиняные осколки от потолка и серый пух извести. Но молитва становится еще плотней, проникновенней и, как пружина, вышвыривает обратно звуки выстрелов, так же легко, как перед этим вышвыривала и крики офицера. Тогда он что-то командует солдату, стоящему у пулемета. Тот длинными очередями, поверх голов людей, прошивает несколько раз противоположную стену школьного класса. Но и эти глухие тяжелые звуки остаются неуслышанными. Они оказываются пустыми, и, на фоне их пустоты, песнь молитвы становится сильней, весомей, такой, что ее уже не мог не слышать Тот, к кому она была обращена. Не прекращая пения, люди потеснились, даже в этой тесноте сумели образовать посреди себя небольшой островок, круг. В этот круг вступили несколько человек и стали, двигаясь по нему против часовой стрелки, совершать зикр. Салават, превратившийся в зикр, в круговое вращение людей, радеющих перед своим Господом, казался большим бурлящим водоворотом. Этот водоворот увлекал всех, и уже все помещение ходит кругом, в этой тесноте всем хватает места, становится просторно. И даже Семен, человек другой веры, правой - единственной - рукой схватившийся за косяк двери, чтобы ноги его, которые тоже тянулись в этот круг, не унесли его, невольно шевелит губами, и губы его шепчут то же самое, что и остальные. Теперь в помещении царит одно слово, имя Бога, исступленно произносимое всеми: «Аллах... Аллах... Аллах…», которому эти люди вручают свою судьбу, призывают посмотреть на их горе, прийти на помощь. Он, Всевышний, - вечная, последняя инстанция, к которой человек обращается, когда ему трудно, над ним творят несправедливость и не к кому больше обратиться. И Он, хотя и ничего не меняет в предвечной Предопределенности, всегда помогает, облегчает человеку тот груз, который взваливает на него другой человек. Он уже здесь, с этими людьми, пришел помочь, они чувствуют Его рядом, в себе. Чувствует Его присутствие и Семен, ноги которого ходят на месте, в такт тому множеству ног, которые отстукивают, дробят человеческое горе. – «Наверное, только Ты и можешь помочь им», - говорит Семен Богу, которого видит среди этих людей.

- Я и пришел им помочь, - отвечает ему  Бог...

Двустворчатые двери класса резко открываются настежь:

- Атабаев Абубакар! Выходи! - выкрикивает длинный список, находящийся в руках офицера НКВД.

Из круга выходит Абубакар. С него поднимается пар. Рубашка на спине у него мокрая. Его лицо, с короткой черной бородой, светло от общения с Тем, Кто Милосерден. Мысли и душа Абубакара остаются с Ним, в уповании на Него, а тело, еще привязанное к этому миру, выходит навстречу крику...

- Берсанов Мовла! Выходи! - за Абубакаром уходит другой. - Вахаев Исрапил... Гадаев... Джамбеков...

Но зикр продолжается, круг становится неистовей, яростней... Зармаев... Тукаев... круг движется и, кажется, мир уже вращается им... Яралиев... Яндаров... Наконец, список в руках офицера искричался и превратился в мертвую бумажку. В помещении остался один Семен, и круг теперь вращал он один, глубоко внутри себя, зная, что нельзя дать ему остановиться...

- Кто таков? - спрашивает офицер и колюче смотрит на него.

- Черных Семен, - отвечает он.

- Что делаешь тут среди этих бандитов? – несколько смягчается уже охрипший голос.

- Я их председатель! - отвечает Семен, выходя из класса, подчеркивая каждое слово, будто говорит не слово «председатель», а «атаман».

- А-а-а, да ты не волнуйся, председатель, пахарей мы тебе организуем, дай только этих отсюда...

Семен не отвечает и не оглядывается на него. Он уходит в висящий кругом стон и крик аула...

К вечеру весь этот стон, крик, плач из всех близлежащих аулов стекается на станцию «Ищерская». Здесь их грузят в подаваемые один за другим длинные товарные составы.

Будто вобрав в себя все человеческие крики, закричал, застонал в холодное ночное небо февраля последний паровоз и тронулся в черное будущее своих пассажиров...

Тот же салават продолжается и в товарняке, в котором разместились Бердука и его соседи. Вместе с этой молитвой едут крики, стон плач детей и женщин. Примостившись около Бердуки, едет с ней и Семен...

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.