http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Дети униженного детства Печать Email

Роза Орстхо

 

В синюю бездну

брошенным камнем,

лязгом засовов,

сирот молчанием,

бесов свистом –

с обрыва –

канули

Дети Рая –

Адамы –

в изгнание…

Л. Куни. Вой. 1944г.


КАВКАЗ. ГРОЗНЫЙ. ВЕСНА

 

Большие карие глаза, тонкие, словно нарисованные, брови, матовая кожа, тяжелые золотисто-каштановые косы ниже колен – это моя мама. Портрет был бы не полным, если не упомянуть об одной замечательной детали ее лица – ямочке на правой щеке.

Я часто просила маму улыбнуться и в тот самый момент, когда появлялась ямочка на щеке, озорно вставляла тонкий указательный пальчик в самую середину ямочки. У нас в народе говорят: если, узнав о рождении сына или дочери, отец улыбнется, у ребенка обязательно на щеке будет ямочка, а иногда две, на обеих щеках.

Мне было очень жаль, что отцу не пришло в голову улыбнуться, узнав о моем рождении. «Значит, большого восторга от моего рождения у него не было», – решила я для себя, хотя очень любила отца, и отец – конечно же, не в  присутствии посторонних, упаси Аллах, горский этикет не позволял – больше внимания уделял мне, а не брату.

Но самым необыкновенным украшением нашей мамы были золотые сережки – почти до самых плеч. Я любила не просто рассматривать их, а пальчиками прощупывать каждую деталь: дужка… золотистый шар… цепочка… припаянный уголком кубик… снова цепочка… и, наконец, полумесяц. Это золотое великолепие покачивалось и сверкало при каждом мамином шаге. Меня огорчало, когда мама завязывала свой шелковый платок «гуьлмалда» под подбородком и вся эта красота исчезала под ним.

В редкие выходные дни вся семья выходит на прогулку по городу. Почему редкие? Отец – нефтяник, идет война, нужна нефть, много нефти (так говорили взрослые), да и сирены воют иногда, предупреждая о приближении вражеских самолетов.

На прогулке младший братик, как правило, на руках у матери. Она, как всегда, одета по такому случаю в шелковое белое платье в широкую голубую полоску, сшитое так, что на пышных рукавах и на юбке эти полосы складывались в елочку. На ногах – писк моды сороковых – красные туфельки с бретельками, застегивающимися сбоку на перламутровую пуговицу. Золотисто-каштановые волосы мамы покрывает белый шифоновый платок.

Надо сказать, мои родители были красивой парой. Высокий статный отец в шевиотовых брюках-галифе, в рубашке навыпуск такого же цвета, что и галифе. Рубашка перехвачена в талии кожаным наборным ремешком. Всевозможные узорчатые ромбики, квадратики, язычки, кубики, даже фигурки в виде пистолета, из чистого серебра с позолотой и чернью украшают ремень.

Но особой гордостью отца была высокая каракулевая папаха золотистого цвета. Наряд отца завершали начищенные до блеска хромовые сапоги на кожаной подошве, которые скрипели при каждом шаге, что тоже считалось особым шиком. Этой ставшей традиционной для вайнахских  мужчин формы одежды отец придерживался всю свою жизнь.

На таких прогулках я часто убегала далеко вперед, потом поворачивалась и смотрела на родителей, пока они не подходили совсем близко. Я твердо была убеждена в том, что красивее и милее людей, чем мои родители, и не бывает.

Родители отца переехали в Грозный, когда ему было всего семь лет, а с шестнадцати отец работал на нефтепромыслах. Я не знала, что это такое, но когда отец приходил домой, даже не видя его, я знала, что он здесь, он дома, по запаху, напоминающему запах керосиновой лампы. Утром, просыпаясь, я спрашивала:

– А где дада ?

Если даже мать говорила:

– Спи! Дада еще не пришел с ночи, – а говорила она это для того, чтобы я не мешала ей в работе по дому и не разбудила, не дай Бог, братика, я точно знала, что он дома, потому что в доме вовсю «пахло дадой».

Мне очень нравился наш дом, построенный родителями совсем недавно на улице Шалажинской в Октябрьском районе Грозного (позже ее переименовали). До сих пор она носит имя комсомолки-партизанки Зои Космодемьянской.

Адрес я запомнила на всю жизнь. Позже, уже в ссылке, родители часто вспоминали этот дом, тенистую улицу, соседей. Рассказывали нам, детям, про сказочный край Кавказ, про город, с которым не сравнится ни один город мира, город Соьлжа-Г1ала. А отец к тому времени видел уже Москву и Петербург, Баку и Тбилиси.

Часто вспоминали соседей, особенно одноногую соседку Марусю. В голодные 30-е она приехала на Кавказ из Украины, работала на железной дороге, занималась сортировкой вагонов, там и ноги лишилась – машинист паровоза не доглядел. Жалко было Марусю. Все родные Маруси умерли от голода и болезней и остались лежать в братской могиле на кладбище в далекой опустевшей украинской деревне.

Жила горемыка Маруся одна. В мерзлой, голодной, вьюжной казахской степи вспоминали и жалели мои родители оставшуюся в сказочно-теплом, солнечном, изобильном райском краю украинку Марусю.

Так вот, наш новый дом – это три комнаты, кухня и все еще пахнущая свежеструганной древесиной веранда, каждая дощечка которой отшлифована руками отца. Убранство наших комнат напоминает мне убранство в доме бабушки и дедушки в Гойтах, откуда была родом моя мама. Большой истанг на одной стене, ковер на другой, горы пузатых подушек на кроватях. На кухне – низкий круглый столик, а вокруг – маленькие, почти детские, низенькие скамеечки дадиного производства. В углу на кухне медный таз и высокий, отливающий серебром кувшин для омовения, с изогнутым, как лебединая шея, длинным носиком, «г1умаг1» называется. А у бабушки в сенях еще «к1удал» стоял, напоминающий «г1умаг1», но гораздо больше, пузатее и без изогнутого носика. С ним бабушка на речку Г1ой за водой ходила. Меня всегда удивляло, как такая хрупкая бабушка носит такой огромный «к1удал», который выше и тяжелее меня, да еще с водой.

«А вот у меня помощники есть», – смеется бабушка, показывая широкие ремни, сплетенные ее умелыми руками из грубых шерстяных ниток. Ими она кувшин с водой к спине привязывала. А называются эти ремни «бухкарш».

Пир горой для внуков – святой закон для дедушки и бабушки. А мы не такие уж частые гости в Гойтах. Транспорта тогда никакого не было, пешком добирались, вот только если повезет, какая-нибудь проезжающая мимо телега, запряженная волами или, довольно редко, лошадьми, подберет.

Аромат кукурузных галушек и свежей молодой баранины наполняет комнату. Бабушка вынимает их из котла в огромное деревянное круглое блюдо – «текх». Раздвинув деревянной ложкой галушки, в середину блюда бабушка втискивает деревянную миску, в которой дышит чесночным духом «берам» – соус. В доме у бабушки, в отличии от нашего, – много посуды из дерева.

В саду, под огромным старым орехом, дедушка (мы его Воккха Дада называем, что значит «старый или большой отец») специально для нас соорудил качели. Раскачивая меня и братика, в ответ на наш восторженный визг, Воккха Дада ласково и сдержанно улыбается.

Потом мы бегаем по огромному старому саду, не в пример нашему, который как полагается по законам города, совсем крохотный. Лакомимся сорванными для нас дедом, красными до черноты и желтыми до прозрачности, сочными черешнями. Через весь сад спускаемся к реке, подражая дедушке, приставив ко лбу ладошки, долго смотрим на белоснежные вершины Кавказских гор. Именно здесь, как говорил все на свете знающий Воккха Дада, был прикован к скале непокорный и смелый Пхьармат – Прометей, похитивший для людей небесный огонь.

А какое невероятное количество сказок знал наш дед – это отдельный разговор.

…Дом дедушки – старый, построенный еще аж его дедом. А вот наш дом, построенный совсем недавно, сверкает белизной побелки, чистыми окнами-глазами, обрамленными резными наличниками-ресницами ярко-голубого цвета. Справа и слева от крыльца – цветы, нежнейшие запахи которых усиливаются после дождя. Вот тогда мама открывает окна и двери настежь, и комнаты наполняются тонким ароматом роз.

Со всех сторон наш домик окружен фруктовыми деревьями: вишня и черешня, абрикос и слива, груша и яблоко, айва и персик, виноградная лоза, ползущая вверх по веранде – к крыше…

Ласково-теплый ветерок срывает с деревьев ослепительно-белые, нежно-голубые, бледно-розовые лепестки цветов и укладывает их ароматным ковром по всему саду, на крыши домов, тротуары, дороги. Так наступало сказочно-красивое время года на Кавказе – весна…

…Почему-то я всегда остро чувствовала запахи. Это усилилось у меня позже, в голодные годы высылки. Я могла почувствовать едва уловимый запах хлеба даже на большом расстоянии. Мы, дети, часто бегали к хлебному магазинчику, где весь хлеб давно уже был продан и остался один его аромат. Казалось, этот хлебный аромат источало все в магазине: и полки, и прилавок, и лотки, в которых хлеб привозили. И даже кривые стены магазинчика с потрескавшейся штукатуркой, по-моему, были пропитаны волшебным запахом хлеба.

Продавщица Жамиля, посмотрев на нас своими узкими добрыми глазами, тряпочкой сметала с прилавка, полок, лотков хлебные крошки в свою смуглую ладонь и высыпала их в наши худенькие бледно-прозрачные ладошки, стараясь разделить их на нас всех поровну.

Продлевая минуты наслаждения, мы окунали язычки в эти пахучие хлебные крошки и держали их во рту до тех пор, пока они сами не таяли на языке.

Однажды мне этих крошек не хватило. Я всегда была тихой и стеснительной, держалась обычно позади всех, как бы в тени. Сразу не заметив, что в темной ладони Жамили уже ничего не осталось, впервые в жизни, стояла я в позе попрошайки с протянутой рукой. Я готова была провалиться сквозь землю, но рука почему-то предательски не опускалась, обрекая меня на позор. Даже в самые тяжелые времена чеченцы никогда не просили милостыню. Ведь совсем недавно родители, разговаривая между собой, говорили о какой-то чеченке, матери шестерых детей, которая, чтобы не просить милостыню, уложив всех своих детей рядом с собой в холодной землянке, завесив окно, чтобы дети не видели, что еще день, рассказывала им, как она сварит завтра горячую еду, когда наступит утро. Для этой большой семьи ни «завтра», ни «утро» так и не наступило…

… Но вернемся в крохотный поселковый магазинчик. Никогда не забуду этого позорного факта своей биографии. Жамиля вытащила из-под прилавка сумку, от своего пайка отломила кусочек горбушки и вложила в мою ладошку. Я разрыдалась – так сильно защемило сердце и от доброты казашки Жамили, и от позора, который пал не только на меня, но и на моих родителей (так они нас учили), и, конечно же, от жалости к себе.

С тех пор прошло много лет. У меня осталось строгое правило: никогда не выбрасывать хлебные крошки. Нарезав хлеб, я всегда собираю оставшиеся крошки в ладонь и отправляю их в рот, вызывая тем самым немалое удивление знакомых.

Но все это позже, гораздо позже…

…А истинным украшением нашего дома была огромная, напоминающая медный самовар, необыкновенная лампа, правда, без традиционного для всех керосиновых ламп стекла. Она стояла на маленьком столике, покрытом ажурной, связанной мамой из белых ниток, скатертью. Эту необычную для вайнахского дома лампу украшал орнамент из цветов, сделанный насечками. На выпуклых боках лампы привинчены два ангела с удивительно тонкими чертами лица, вьющимися волосами и распахнутыми крыльями на спине.

Когда лампа начинала темнеть, мама выносила ее во двор и начищала ее  до блеска песком. Лампа снова возвращалась на свое место на столике в простенке между окнами. Отливая золотом под лучами солнца, она наполняла комнату теплым золотистым светом. Я никогда не видела, чтобы эту лампу зажигали. Почему?

Пройдут годы, прежде чем мы, дети, узнаем историю этой лампы. Историю, которая была связана совсем с другой семьей и с чьей-то чужой, не нашей семьи, жизнью. Эту лампу родители сохранили даже в самые трудные, самые голодные для нашей семьи годы, когда все до последней тряпочки менялось на хлеб, чтобы не умереть с голоду.

…Через пятнадцать лет я пришла с отцом к нашему дому на Шалажинской. Тот же белый домик, утопающий в яркой зелени, окна с голубыми ставнями-ресницами, уже изрядно облупившимися, кусты роз. И калитка немного покосилась. Отец привычно, по-хозяйски поправил столбик калитки, притоптал землю вокруг, попробовал калитку на прочность:

– Так лучше.

Войти не решился:

– Хозяин! Хозяин! Хозяин!

На зов настоящего хозяина, что-то дожевывая, появился мужчина в грязной майке, по-видимому, хозяин новый:

– Че надо?

Вежливо поздоровавшись, отец сказал, что хотел бы поговорить. На что последовало все то же: «Че надо?»

Так, стоя за калиткой родного дома, отец стал объяснять мужчине, кто он и откуда. Как только отец сказал о своем желании купить свой собственный дом, построенный своими собственными руками, лицо нового владельца дома из равнодушного стало злым, кулаки сжались:

– Ид-ди отсюда, пока куда следует не сообщил! И больше не показывайся!

От такого хамства отец буквально опешил. Распахнув калитку, рванулся к крыльцу. Я схватила отца за плечи.

– Дада, дада, – в испуге шептала я.

Отец сразу как-то сник, пряча от меня глаза, пошел прочь, не оглядываясь. Он помнил, что формальная реабилитация нации без каких-то бы ни было прав, но со множеством обязанностей, предписывала ему поселение за чертой города, запрещала какие бы то ни было притязания на имущество, оставленное в феврале 44-го. Это предписание было доведено до сведения каждого бывшего спецпереселенца, и каждого главу семьи в комендатуре обязали дать расписку в том, что он претензий не имеет.

В этот день закончилась наша эйфория от возвращения на родину. Начались суровые будни, в поисках права работать, жить и учиться там, где желает твоя душа, молиться в мечети, как того требует твоя религия, учить родной язык, соблюдать многовековые обычаи и традиции своего народа. Даже право говорить на родном языке в общественных местах приходилось отстаивать...

Это была наша первая – после возвращения домой – весна на Кавказе.

 

 

ПОСЛЕДНЯЯ ЗИМА

 

Идет война. Множество людей – кто в бегстве от войны, кто в поисках безопасной и не очень голодной жизни – переезжают с места на место.

Однажды зимой отец привел к нам в дом одну из таких семей: две девочки-близняшки, их мать и двое пожилых людей – дедушка и бабушка близняшек.

Отец увидел их в зале ожидания холодного железнодорожного вокзала, где им предстояло провести ночь прямо на холодном цементном полу, потому что все проходящие поезда уже ушли без них.

Почему именно на этой семье остановился взгляд отца в битком набитом людьми крохотном помещении Грозненского вокзала, одному Аллаху известно. Что побудило его уговорить эту украинскую семью провести ночь у нас?

Родители выделили для гостей, как и положено по горскому этикету, лучшую комнату в доме. Между матерью и молодой гостьей, Оксаной, сразу установились доверительные отношения. Готовя на кухне ужин, женщины о чем-то говорили, тихо смеялись и, так же тихо, плакали, даже не вытирая слез. Это были свои, женские, общие для женщин всех национальностей, разговоры о близких, о семье, о женской доле. Отец с дедом, конечно же, говорили о войне, о сводках Совинформбюро и о скором, Бог даст, конце армии фюрера. Бархатный голос диктора всесоюзного радио Левитана все чаще сообщает об освобождении советских городов и сел после непродолжительных боев. Линия фронта уже далеко на западе.

Только бабушка молча сидит в сторонке, с двух сторон к ней прилепились близняшки. Наблюдая за всеми большими, цвета спелой вишни, глазами на совершенно одинаковых худеньких личиках с совершенно одинаковыми курносыми смешными носиками, они вертят головками на тонюсеньких шейках. Интересно и необычно все: большой яркий ковер над кроватью, на котором висят, отливая серебром и золотом, наборный ремень и каракулевая шапка-папаха отца. И истанг из войлока они видят впервые, такие только на Кавказе мастерицы-горянки изготавливают. По черному полю красный орнамент, складывающийся то в причудливые растения, то в закрученные рога горного барана. Все эти завитушки обшили мастерицы белой тесьмой.

Две ночи провели у нас гости, и, несмотря на уговоры, все же решили ехать дальше, на восток, в Среднюю Азию. Куда и нам, ничего не подозревающим пока еще, вскоре предстояла долгая дорога, полная лишений и страданий. Мать напекла им в дорогу кукурузных лепёшек, завернула кусок соленого домашнего сыра, как гости ни отказывались.

Среди немудреных пожитков гостей обращала на себя внимание большая медная лампа, завернутая в клетчатый кусок ткани, по-видимому, скатерть. Все имущество семьи помещалось в мешок, перевязанный веревкой. Его старик, как рюкзак, закинул за спину, а лампу бережно взял на руки, как ребенка, видно, дорога была им эта вещь. Все остальное вмещала в себя плетеная мягкая корзина из камыша в виде чемоданчика, застегивающаяся сверху на пуговицу, и узелок белья.

Отец в этот день очень рано ушел на работу, еще затемно, и проводить гостей до калитки вышла мама, причем по вайнахскому обычаю, как и при встрече, обняла каждого, приглашая приезжать в гости, когда война закончится и жизнь, даст Аллах, все же наладится.

Кто мог знать тогда, что совсем скоро и нашей семье предстоит скитаться по холодным дорогам проклятой людьми и Богом страны...

А поздно вечером, когда вернувшийся с работы отец внес в дом ту самую лампу, мама ахнула. Отец обнаружил ее на крыльце, но уже без скатерти, в которую она была завернута.

…Пройдут годы, и точно так же, как и мать когда-то, разобрав лампу, чтобы почистить ее песком, я обнаружила надпись «1840» и красивую с завитушками роспись, видимо, изготовитель лампы оставил автограф для потомков. Возможно, чья-то семейная реликвия через сто лет, из неведомо какой страны и неведомо какой семьи, попала на далекий Кавказ в нашу семью. Много лет хранили родители эту лампу, в надежде вернуть ее законным владельцам.

Ведь в самые жестокие годы сталинских репрессий не терял мой народ веры в торжество справедливости на земле и согревающей душу надежды на возвращение в родные края.

…Во время депортации, вместе с едой и одеждой, родители взяли с собой, казалось бы, никому не нужную и очень громоздкую вещь, лампу, за которую, как им казалось, они были в ответе перед чужими людьми и перед Богом.

Мои родители, будучи довольно молодыми (в период депортации им было по двадцать семь лет), не учились в хьуьжарехь, которые в период их взросления были ликвидированы советской властью, но были истинными приверженцами ислама. Они свято верили, что всевидящий Аллах не оставит ни одно деяние человека без внимания, и учили этому нас, детей.

Отец часто рассказывал нам об Адаме и Еве, о пророках, посланниках Аллаха, ангелах и Иблисе, пытающемся сбить человека с праведного пути. А запомнился мне больше других один из его рассказов – то ли притча, то ли быль. На одном из уроков в хуьжре мулла дал домашнее задание муталимам: на завтра принести на урок по одной зарезанной курице. Но с одним условием – курицу следовало зарезать так, чтобы никто не видел.

На следующий день молодые люди рассказывали, к каким ухищрениям они прибегали, чтобы выполнить задание устаза. Кто-то резал резал курицу в подвале, кто-то в чистом поле подальше от людских взглядов, кто-то дождался ночи.

И только один муталим не выполнил домашнего задания. По его словам, он не нашел места на земле, где бы его не увидел Аллах.

…В конце концов, побывав в далекой казахстанской ссылке с нашей семьей, лампа снова вернулась на Кавказ, пока бесследно не исчезла вместе с другим имуществом и домом нашей семьи в первую войну в Чечне.

Простите, тетя Оксана, не уберегли вашу реликвию, не смогли. Как не смогли уберечь тысячи бесценных жизней наших детей, стариков, женщин и молодых жизней наших ребят…

 

…А эта зима была нашей последней зимой на родной земле, на Кавказе, в родном городе Грозном.

 

 

ФЕВРАЛЬ, ГОД 44-й

 

Оглушительный стук, треск выбиваемой прикладами автоматов двери веранды, режущий слух звон стекол. Четыре часа утра 23 февраля 1944 года – праздничный День Красной Армии. Парализующий страх охватывает все мое существо (такой же страх я испытала через 50 лет, в декабре 1994 года, когда самолеты обрушили тонны бомб на мой родной город Грозный.) Рано утром предыдущего дня, несмотря на то, что это был его выходной день, отца увезли на окопные работы – рыть траншеи, строить заградительные сооружения вокруг Грозного, хотя враг уже далеко.

Мать в доме одна с двумя малолетними детьми. Выбив одну и вторую дверь, солдаты ворвались в дом, громко стуча промерзшими сапогами. Младший братик даже не проснулся, а меня мать нашла под кроватью с синими губами и мертвенно-белым лицом.

Далекий сорок четвертый год, трагический не только для вайнахского народа, но и для многих других народов Северного Кавказа, которые так же были депортированы в Казахстан, Сибирь и Среднюю Азию, на явную гибель.

– Слушай, сестра, бери больше еды и теплой одежды, – тихо сказал пожилой солдат отчаянно метавшейся по комнате матери, которая даже не замечала, что она без платка в присутствии посторонних мужчин. Кое-как натянуть платье она успела до того, как солдаты ворвались в дом. Мать кидалась то ко мне, лежавшей без признаков жизни, с синими губами, то к сыну, то трясущимися руками пыталась собрать в узел какие-то вещи.

Говорят, судьба каждого записана Аллахом за пятьдесят тысяч лет до создания мира. Нашей семье суждено было выжить, несмотря ни на что. Только Аллах знает, как, каким образом случилось такое – подъехала машина, на которой привезли отца. Ему разрешили взять все, что он сумеет собрать и погрузить в стоящую у калитки полуторку за пятнадцать минут.

Мать, схватив меня на руки, так и не выпускала, пока отец собирал и грузил вещи, пока ехали до железной дороги, грузились в вагоны. Она была уверена, что я умерла, боялась, что, узнав об этом, солдаты отнимут меня у нее. Где-то в тупике, длинный темный состав товарных вагонов, вдоль которых мечутся люди, спотыкаясь о рельсы, натыкаясь друг на друга, ослепленные огромными прожекторами. Плач детей, приглушенные рыдания женщин, громкие молитвы, обращенные к Аллаху, Милостивому и Милосердному, окрики солдат и удары прикладов.

На фоне беспрерывно падающего с неба густого белого снега зловеще чернеют товарные вагоны, которым предстояло унести в далекие края более шестисот тысяч чеченцев и ингушей. Вагоны, в которых царили леденящий душу холод, голод и неведомые доселе чеченцам болезни, вагоны, воспетые в песнях вайнахов, которые складывались народом прямо в пути. В тот день, 23 февраля 1944 года, начался отсчет времени совсем другой жизни моего народа: в нелепом статусе народа-«врага», жизни, полной унижений, страданий и потерь…

…В маленькую горскую республику, которую и на карте-то не сразу найдешь, еще в январе 1944 года было собрано такое количество военных, что не замеченным населением это никак не могло остаться. Какая-то тревога вселилась в души людей. Но кто мог тогда подумать, что дни пребывания вайнахов на родной земле – по злой воле власть предержащих – уже были сочтены. Более ста тысяч энкавэдэшников и почти девятнадцать тысяч работников НКГБ были согнаны в республику. Говорят, для непосредственного руководства спецоперацией в Грозный прибыли тогда нарком внутренних дел СССР Л. Берия и его замы – Б. Кабулов, И. Серов, С. Мамулов.

План депортации был разработан до мелочей. Для этой цели, несмотря на тяжелые во всех отношениях военные годы, было выделено более четырнадцати тысяч вагонов и одна тысяча платформ. Оговорено количество вагонов, формируемых эшелонов, учтены все мелочи предстоящей важнейшей операции государственного значения. Разработана даже схема формирования каждого состава, где будет вагон прикрытия, а где конвой. Сто тысяч семей чеченцев и ингушей в годовщину Красной Армии не по своей воле сменили свои дома на скотские вагоны и на долгие тринадцать лет покинули родину. А о судьбах отправленных эшелонов, обозначенных для краткости индексом «СК» (спецконтингент) шли телеграммы на имя Лаврентия Берия с информацией о том, как четко работает машина человеческого жертвоприношения сатанинского режима Сталина.

Ради чего? Во имя чего?

Первой жертвой на этой дороге смерти, говорят, стал восьмимесячный ребенок. И полетели телеграммы…

«Из эшелона СК-349 на станции …снят труп ребенка восьми месяцев. Умер от истощения». И далее: «…снято столько-то трупов... застрелено при попытке к бегству столько-то... погибло под колесами вагонов столько-то… и т.д., и т.п.»

Так начиналась дорога длиной в двадцать долгих трагических дней, конец которой увидеть суждено было далеко не каждому. Я не помню холода, голода, жестокости и издевательств конвоиров, я и себя не помню. Осознавать себя, говорить и ходить я начала спустя много месяцев.

Только через сутки мать увидела у меня первые признаки жизни, слабое движение синих губ. Было ли это радостью для нее? В одночасье потеряв все – родной дом, построенный своими руками, близких и родных, брошенная с семьей в эту холодную тюрьму на колесах, где твоя жизнь и жизнь твоих близких совсем ничего не стоит и уже фактически тебе не принадлежит, она потеряла способность радоваться и огорчаться, она стала роботом.

Лишь много лет спустя, вернувшись из школы домой, я услышала, как мать рыдает в голос, оплакивая своих родителей, погибших где-то в пути, от холода ли, голода ли, и выброшенных из вагона в снег по пути следования состава. Может, сердца пожилых людей не выдержали изощренных изуверств энкавэдэшников, в один момент оторвавших их от родной земли, от родных могил. Может, дикий страх за судьбу, пусть уже взрослых, детей остановил их ранимые сердца, как и сердца тысяч вайнахов, потерявших своих детей, своих близких. Так же на дорогах сталинских репрессий исчезли и родители моего отца.

…Прошли десятилетия, но до сих пор по длинному пути от Кавказа до Сибири, Казахстана и Киргизии тлеют не захороненные еще кости наших предков. Безвестными, безадресными стали и оставшиеся там, далеко на Кавказе, дома, могилы родных и близких...

Безжалостные руки нелюдей выкорчевывали надгробные камни на вайнахских могилах и мостили ими дороги, строили фундаменты домов, свинарники.

Это не просто акт вандализма.

Это чистой воды сатанизм.

…В девяностые годы по всей Чечне были собраны эти надгробные камни и в центре Грозного, на месте бывшего кинотеатра имени Челюскинцев, был построен мемориальный комплекс. Строили его все жители республики. Мраморные дорожки, цветы, сверкающие золотой чеканкой таблички, а на памятной стене высечены слова: “Доьлхур дац! Духур дац! Диц а лур дац!” Стойкости чеченскому народу не занимать...

Это место в Грозном стало своеобразной Меккой для вайнахов. Потомки тех спецпереселенцев, которые были объявлены «врагами народа» и выброшены на вымирание в холодные степи, приводили сюда своих детей и внуков, чтобы отдать дань уважения предкам и сказать: «Дала гечдойла шун!»

И в наши дни, восстанавливая разрушенный Грозный, строители находят надгробные плиты с арабской вязью в фундаментах домов и дорожных бордюрах.

…Как известно, история повторяется. Уже во вторую войну в Чечне, проходя мимо чернореченского блокпоста федеральных войск в Грозном, я взглядом зацепилась за одну из глыб каменной изгороди, окружавшей пост, и замерла: ярко-зеленая арабская вязь письма и даты1928-1988 не оставляли сомнения – это было чье-то надгробие…

…У загнанных в скотские вагоны-тюрьмы вайнахов все же была, хоть очень маленькая, но надежда выжить. Альтернативы не было 23 февраля 1944 года у жителей горного села Хайбах и прилегающих к нему аулов, где женщины, дети, старики, загнанные в колхозные конюшни, были сожжены и расстреляны энкавэдэшниками – чекисты решили не утруждать себя доставкой их к железной дороге. Расстреляны были и еще не успевшие родиться дети во чревах казненных матерей, лишенные Богом данного права родиться и жить. Так, «в целях неукоснительного выполнения в срок спецоперации», как писал непосредственный исполнитель этой акции полковник М.М. Гвишиани, были ликвидированы все жители села. А сколько таких «хайбахов» было на многострадальной чеченской земле... Поощрением за это «образцовое выполнение задания» для М.М. Гвишиани стало повышение в звании и правительственные награды... Через 50 лет такие же «гвишиани», только под другими фамилиями, за такое же образцовое выполнение заданий командования по уничтожению чеченских городов и сел силами авиации, артиллерии, танков, получили немало высоких наград и званий…

Не было альтернативы и у больных Урус-Мартановской сельской больницы. После восстановления Чечено-Ингушской Республики во дворе больницы было найдено массовое захоронение расстрелянных больных. Такое же захоронение было найдено и в районе городского кладбища Грозного. Ах, как сопротивлялись официальные власти тогда преданию гласности этих фактов, хотя и наступили времена так называемой гласности и относительной свободы... Позже старики рассказывали, что в Чеберлоевском районе республики людей потопили в озере Казеной-Ам, а в Ножай-Юртовском районе заживо сжигали в плетеных сапетках для кукурузы, предварительно облив бензином. На фоне энкавэдэшных монстров эсесовцы Рейха (как известно, большие специалисты по кровавым делам) – просто жалкие школяры.

Между тем, даже в 80-е годы категорически было запрещено обнародование этих фактов. Власти предлагали забыть и тем самым принять народоубийство как кару за несовершенные народом преступления. На всем протяжении своей истории он, мой народ, раздражал правителей России самим фактом своего существования. А слова генерала Ермолова «Я не успокоюсь, пока не увижу череп последнего горца в Ставропольском музее» были для России на всем протяжении русско-кавказских взаимоотношений руководством к действию.

…Двадцать долгих дней пути от Кавказа до казахских степей в товарных вагонах, превращенных в концлагерь на колесах, вместили в себя столько личных трагедий, боли, страданий, что нормальному человеку и представить трудно. Без пищи и воды, тепла и света, загнанные в вагоны, как скот, увозимый на бойню, люди были лишены не только каких бы то ни было человеческих условий, но и прав. На остановках по пути следования мужчины пытались достать хотя бы воды, но попытка сделать шаг в сторону от железнодорожного полотна приводила к неминуемой гибели. Без разбора – в старика, женщину, ребенка – стреляли без предупреждения. Таков приказ… На остановках из вагона в вагон люди передавали друг другу: такой-то (или такая-то) ищет родных, такой-то умер в таком-то вагоне и тело его забрали солдаты, такой-то застрелен вчера…

Не умеющие ни читать, ни писать, в большинстве своем не владеющие никакими другими языками, кроме родного, люди не понимали, куда и зачем их везут, и, конечно же, никак не могли запомнить названий станций, мимо которых проползали длиннющие составы темных, с зарешеченными окнами почти под самой крышей, вагонов. Плохо понимая или совсем не понимая команд, так как русским языком владели немногие, они нередко попадали под пули конвоиров. Да и паровоз, вагоны, железнодорожные станции многие видели впервые. И гибли, гибли, гибли: под колесами, от пуль, от голода, болезней…

Кто не слышал историю совсем молодой девушки, умершей от разрыва мочевого пузыря... Она никак не могла заставить себя зайти за завешенный тряпкой угол, где мужчины, пробив пол вагона, соорудили подобие туалета. Девушка умерла, не перенеся унизительного положения, в которое была поставлена. Тюрьма на колесах была одной из изощренных форм пытки, привыкшего к лишениям, но не терпящего унижений народа, для которого свобода, честь и достоинство – превыше всего…

…Много лет спустя, на похоронах в Урус-Мартане я услышала историю сродни современному фильму ужасов.

Оплакивали умершего хозяина дома. Рыдали дочери, родственницы, соседки. На почетном месте – сухонькая старушка в темном. Ее маленькие, высохшие, почти детские пальчики перебирают кончики скомканного белого платочка, а совершенно сухие безжизненные глаза смотрят в никуда. Плач немного утих, старушка заговорила.

– Не плачьте, дорогие мои. Это счастье, что у вас есть возможность похоронить родного человека рядом с предками на родовом кладбище. Будет могила, к которой вы будете приходить помолиться, – она судорожно втянула воздух.

…Мудрость этой старой женщины я оценила еще в первую войну 1994-1996 годов в Чечне, когда сотни и сотни людей, да и я в том числе, метались по Чечне, Ингушетии и по всей России в поисках своих близких, пропавших без вести. Какое счастье было для семьи найти или выкупить у «защитников отечества» тело сына, дочери, мужа, отца или матери, брата или сестры, чтобы предать земле. Вдумайтесь только, насколько дико соседство таких противоположных по смыслу слов «смерть» и «счастье». Многие матери и отцы, братья и сестры до сих пор не дождались этого «счастья» и живут только надеждой…

– За одну неделю я потеряла четверых по дороге в Сибирь. Муж вышел из вагона, чтобы воды для детей достать, и не вернулся. Один за другим умерли двое младших сыновей от голода. Двое суток я скрывала это, прикрыв тела тряпками. На третьи сутки, обыскивая, как обычно, вагон, солдаты забрали их. Осталась шестнадцатилетняя дочь. Не пристало вайнахской женщине хвалить свое дитя, но многие говорили, что она красива, умна и воспитанна…

В комнате все притихли, слушая через пятьдесят лет излитую тихим, без слез, без эмоций, голосом исповедь-плач Кесиры.

– На какой-то очередной остановке, где-то в степи, мы с дочерью незаметно для охраны переползли под вагоном на другую сторону насыпи. И вдруг состав медленно тронулся.

Эшелон уходил без нас. С открытой платформы раздались выстрелы – нас увидели конвоиры. Пули так и засвистели вокруг. Упали мы в снег, закрыли головы руками. Эшелон ушел, оставив нас в безбрежной снежной пустыне. Кругом снег по пояс, степь. Что такое буран в казахской степи – не мне вам рассказывать: сплошная снежная лавина, сбивающая с ног. И сколько в этих буранных степях погибло наших, вы тоже знаете. Долго лежали мы, прижавшись друг к другу.

Буран кончился, ослепительно – так, что слезились глаза, – засверкали под солнцем снежные сугробы. Чтобы не погибнуть, надо идти, двигаться.

Далеко в степи увидели лачугу. Оставив в ней дочь, совсем обессилевшую от голода, иду искать хоть какие-то следы людей. Вокруг никаких признаков людского жилья.

Вернулась к хижине по своим же следам…

Ну что вам сказать, дай Аллах вам долгой жизни.

Нет ничего на свете, чего бы не вынесло сердце человеческое…

Перед покосившейся лачугой на окровавленном снегу лежала голова моей Йиситы…

Меня, бредущую по степи, утопая в снегу, с головой дочери на руках нашли казахи. Говорят, они долго не могли отнять у меня эту голову, чтобы похоронить. Отвезли в какой-то аул в больницу, но перехватила комендатура. Пятнадцать лет лагерей за попытку к бегству – решение суда.

Тогда я ни одного русского слова не понимала.

В карлаге учили всему – и русский понимать, и законы, писаные только для спецпереселенцев, уважать. Не плачьте, дорогие, да продлит Аллах ваши годы…

…Говорят, за последние пятьдесят лет после гибели близких Кесира не проронила ни одной слезинки.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.