http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


1944-1957. Архив памяти Печать Email

Абдул Ицлаев

 

 

«ВЕЧЕР, КОГДА СЪЕЖИЛИСЬ МЫ…»

 

В последний день марта 1951 года Семипалатинский областной суд признал двух чеченцев-спецпоселенцев виновными по двум статьям УК РСФСР – 58.10 и 58.11 – и приговорил к 25 годам исправительно-трудовых лагерей каждого.

Статья 58.10 – «пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений …, а равно распространение или изготовление, или хранение литературы того же содержания…»

«Те же действия при массовых волнениях или с использованием религиозных или национальных предрассудков масс, или в военной обстановке, или в местностях, объявленных на военном положении…»

Статья 58.11 – «всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации образованной для подготовки или совершения одного из преступлений, предусмотренных настоящей главой...»

Одним из осужденных являлся 22-летний Шалман Сулейманов, уроженец селения Мартан-чу бывшей ЧИАССР, с начальным образованием, на момент ареста – рабочий артели «Красный кожевник».

 

 

ЧЕЧЕНЦЫ В ЗАТОНЕ

 

В Семипалатинск с начала Великой Отечественной войны эвакуировали много предприятий из различных областей страны, рабочих рук не хватало, и власти на местах пополняли трудовые ресурсы «контингентом» из числа чеченцев-спецпоселенцев.

В итоге в Затоне – в «деревне» в черте города – образовалась крупная чеченская община. Она в виде рабочей силы была представлена на всех заводах, в артелях.

Несмотря на режим спецпоселения, включая обязанность ежемесячно отмечаться в комендатуре и запрет на передвижение без особого разрешения, она сохраняла родной язык, культуру, обычаи, традиции.

Едва ли не каждый вечер устраивались «синкъерам» – вечеринки, и ни одна не обходилась без лезгинки, музыки, рассказов о Родине. Тоска по ней выливалась в новые мелодии, песни, истории, которые передавались из уст в уста.

«Вина» малограмотного рабочего кожевенной артели Шалмана Сулейманова перед Советской властью и судом была в том, что он, с детства играя на национальной гармони, сочинил мелодию и текст о чувствах и мыслях, которые его не оставляли со дня депортации в феврале 1944 года.

Шалмана сочли «виновным» и потому, что песня его вызвала слезы у слушателя. Собственно, называть песней произведение, созданное Сулеймановым, сложно. Это – переложенное на музыку повествование, в котором все переплетено, связано друг с другом мелодией. Шалман и сам не раз подчеркивал, что его сочинение – узам, стенание, плач. «Узам бар» – «напеть боль души».

 

«По своему жанровому признаку узам является лироэпическим произведением, в котором эпическое повествование сочетается с изображением конкретного драматического душевного состояния песенного героя через его монологи-размышления философского содержания, представляющие собой обращения к смерти, к природе, к своему сердцу».

Исмаил Мунаев, кандидат филологических наук.

 

 

СТЕНАНИЕ ДУШИ

 

Узам иногда определяют и как «смертные песни»: герой их находится на грани между жизнью и смертью, но духом не пал, мужества, стойкости не потерял.

Однако узам – это и «показ» состояния человека, страдающего от тоски, одиночества, потери родных и друзей, безысходности. Вся эта гамма чувств присутствует в песне-узам Сулейманова. Подстрочный перевод не способен передать весь спектр образов, «рисуемых» автором.

Узам Сулейманова начинается с рассказа о том, как собрали народ, объявили о предстоящем выселении и разделили на группы. Следом – новый образ-воспоминание:

 

Что за вечер этот был, –

Когда студебеккеры

начали пригонять,

И к Нана-Дег1аста, родившей нас

и водившей по жизни,

Мы повернулись спиной

и двинулись в путь с плачем,

Что не оставляем ее, не любя, –

Что за вечер это был,

Сколько горестей он принес!

Людей затолкали в вагоны, эшелоны тронулись, и –

Когда от голода, холода

Съежились мы в тесноте, –

Что за вечер это был,

Сколько горестей он принес!

Американские грузовики-студебеккеры, поставленные во время войны из США в СССР, широко применялись при депортации чеченцев и ингушей. Эти машины стали одним из символов выселения. Они одни – уже панорама с сотнями машин, в которых везут обреченных. Такая же панорама – эшелоны, которые вывозят в неизвестность оторванный от Родины народ.

Затем автор «говорит» с природой. Спрашивает у родника, отчего он зажурчал громче прежнего, у леса – почему он качнулся и т.д. И каждый раз получает ответ: «От жалости-боли за вас (чеченцев – А. И.)».

Далее следует обращение к солнцу:

 

…Светишь ли ты еще для Нана-Дег1аста?

Передай ей, что умма взывает о помощи,

Скажи, пусть молится за нас...

Ибо:

На зов откликнется один лишь Аллах,

К Нему обратим наш плач, братья…

Здесь же автор признается в том, что «завидует солнцу»: ему не надо отмечаться и никто не напоминает, что «нельзя не ходить». В этом – «счастье солнца», оно не знает, какое это унижение – отметка у коменданта.

На этой же «нити» с «нанизанными» на нее переживаниями автора – и призыв сохранить себя, не расточать, не давать волю «бессильной храбрости», «гордости, лишенной мощи».

Был ли такой взгляд на происходящее опасен для государства настолько, что нельзя не отправить человека на четверть века в лагеря?

 

 

ВРЕМЯ ДЛЯ СЛЕЗ

 

91-летний Абдул-Хамид Гацаев знал Шалмана, помнит арест и суд над ним.

– К этому времени ни про Сталина, ни про власть, – рассказывает старец, – народ старался не говорить. Все и без слов было ясно: система бесчеловечна, несправедливость, произвол – на каждом шагу. И исправить что-то никто не в силах. Люди душу отводили в танце, песне, в шутках... Конечно, были песни и с подтекстом, более резким, жестким, чем у Шалмана. Ему же просто не повезло – спел в компании, в которую затесался доносчик.

– Шалман и его брат Шиид жили в Затоне по соседству с нами, – вспоминает Герман Ахмадов, – Небольшого роста, хрупкий на вид, Шалман хорошо играл на гармони, редко какая вечеринка или свадьба проходила без него. А тут он спел для друга и его гостей. Друг прослезился. Как оказалось, все это видел, слышал и кто-то третий. Но меня в этой истории и тогда, и сейчас удивляет другое: и Шалману, который сочинил и исполнил песню, и другу его, у которого увлажнились глаза, дали одинаковый срок – по 25 лет лагерей. 58-я статья, по которой их осудили, в один миг сделала обоих политзаключенными.

Сохранилась видеозапись воспоминаний Шалмана:

– Я и Абдул-Мажид, мой односельчанин, были в гостях у земляков, живших на станции, в трех километрах от Затона. Посреди ночи пришел гехинец Минкаил, попросил сыграть на гармони и спеть песню-узам о выселении, которую я сочинил, на вечеринке в доме по соседству. Мы пошли туда, и, когда я пел, у Минкаила слеза сбежала по щеке. Этой же ночью, в три часа, нас подняли с постели, арестовали. Минкаил был много старше меня, русского языка не знал.

На суде, уже когда объявили приговор – по 25 лет лагерей и еще по пять лет высылки, – он наклонился ко мне, спросил: «Что они (судьи) сказали?»

Я ответил: «Минкаил, теперь у тебя есть время плакать, сколько душа пожелает». Затем нас, в один день, этапировали. Для Минкаила этап закончился в Новосибирске, а меня дальше повезли, до самой Чукотки. Два года был там, затем перевели в Иркутск, где отсидел еще семь лет. Освободили по амнистии. Реабилитировали лишь в 1990 году.

 

 

ПИСЬМО-УЗАМ

 

Сулейманов признается, что он исполнял на вечеринках, в ходе встреч с друзьями, и другой свой узам, в основе которого – письмо из лагеря в Сибири чеченца Бетельгири, сына Маси, осужденного на восемь лет.

Проведя в заключении три года, он описал пережитое в письме родным. «За каждое признание его мне, автору песни, могли дать те же 25 лет. Я понял это в лагере и радовался тому, что среди слушавших эту песню не оказалось стукачей», – сообщает Сулейманов.

Может, Шалман – случайная жертва? Арест, суд, лагеря – все «просто ошибка», а сталинщина, – если и монстр, то не такой уж и страшный? Если и ненасытный, то не в той степени, которую рисует воображение?..

 

…Вскоре после смерти Сталина из «чрева» ГУЛАГа выпустили чеченку Малику Чекуеву.

 

В начале 90-х, на гребне реабилитации жертв политических репрессий, с ней встретилась журналист Асет Арсамерзаева и вернулась в редакцию газеты «Даймохк» в шоке.

Это было выше человеческих сил – понять и принять, что 14-летнюю девочку отправили на 11 лет за решетку за … песни.

 

ГАРМОНЬ МАЛИКИ

 

Вот как описывает историю Малики доктор исторических наук Муса Ибрагимов в монографии «Чеченцы: выселение, выживание, возвращение (1940-1950-е годы)»:

«Музыка играла очень большую роль в жизни переселенных чеченцев. Особым почитанием пользовались люди, умеющие играть на национальных музыкальных инструментах... Часто в доме у кого-нибудь собирались молодые люди на вечеринку, и там всегда звучала музыка: в ней чеченцы находили утешение своей тоске по потерянной Родине и надежду на возвращение. В песнях воспевали Кавказ и проклинали Сталина и Берию. И если информация о том, что в этих песнях звучали слова о несправедливости совершенного над народом насилия, виновности в этом руководителей страны, или даже слова, воспевающие Кавказ и прежнюю жизнь чеченцев, доходила до властей, следовали самые решительные меры со стороны НКВД. В этом случае авторы и исполнители этих песен отправлялись по этапу в лагеря ГУЛАГа.

Так случилось с Маликой Чикуевой. Она с детства была одаренной девочкой: пела, играла на гармошке. Сама сочиняла стихи и песни.

Ни одна свадьба не обходилась в Старых Атагах без ее участия. В феврале 1944 года среди самых ценных вещей, которые Чикуевы собрали в дальнюю дорогу, была и гармошка 14-летней Малики. В пути, в холодных и голодных теплушках, она своим пением согревала души взрослых и детей.

 

...До свидания, Родина!

Прощай, Отчизна!..

Неизвестно, встретимся ли

Когда-нибудь вновь...

– пела Чикуева, и эта только что сочиненная, наполненная грустью и глубокой тревогой песня как-то ободряла людей и делала их ближе друг к другу.

 

Семья Чикуевых оказалась в Лениногорске Восточно-Казахстанской области. Малика и там не расставалась с гармошкой. Пела про далекий Кавказ, который чеченцы называли ласково Нана-Дег1аста, и про тяжкое горе, постигшее народ, выражала мольбу ко Всевышнему Аллаху о милости…

 

К ним в дом вечерами приходили земляки, чтобы послушать песни Малики. А она пела сочиненную ею очередную песню:

 

Куда летишь, куда летишь ты, птица?

Куда твой лёт над облаком стремится?

Я знаю, то не солнечный восход –

Манит куда-то твой полет...

О, как свободно, быстро, без усилий

Тебя несут легчайшие крылья!

Открыт тебе небес родных простор,

Весь свет твой обнимает взор...

А мы в плену тюремного засова,

Закованы в булатные оковы...

Оповести же всех, птица,

Что наш народ стал узником темницы.

 

С юношеской бесшабашностью распевала она и песню про «великого вождя»:

 

О Сталин, будь ты проклят,

Поскорей сыграй ты в ящик...

 

Кто-то из информаторов, в конце концов, донес коменданту об антисоветских песнях Чикуевой, и через некоторое время она и ее отец были арестованы.

 

В декабре 1945 года обоих осудили по 58 статье уголовного кодекса РСФСР – за антисоветскую деятельность.

 

Отцу дали 15 лет, а Малику Чикуеву, накинув к ее возрасту 3 года, приговорили к 11 годам заключения.

 

Она отсидела в лагерях 9 лет и вернулась к матери в 1954 году...»

 

Народный писатель ЧР Муса Ахмадов в одном из своих произведений приводит куплет из песни, автор и исполнительница которой – 16-летняя Себила из Шароя – получила 15 лет лагерей:

 

Ты разрушил гнездо горлицы на крыше,

Дорогу детей к гнезду разрушил,

Сталин, ты нашу жизнь разрушил,

Бог да уложит тебя в ящик…

 

 

НЕ СУД – СУДИЛИЩЕ

 

Марьям Айдамирова – впоследствии народная артистка ЧИАССР, заслуженная артистка РСФСР – в ходе концерта в захолустном сельском клубе по просьбе старика-чеченца спела песню на родном языке и сразу после концерта была арестована.

 

Из-под стражи девушку освободили лишь после того, как Харон Батукаев, режиссер Джамбульского театра, перевел текст песни, а на запрос из Грозного пришел ответ, что Айдамирова не пела о выселении, а исполнила песню Бэлы из спектакля по повести Лермонтова.

Во второй половине 50-х годов в программы радио Казахстана вошли еженедельные передачи на языках выселенных народов. В домах, где было радио, на улицах, где со времен войны остались репродукторы, начала трансляции ждали десятки чеченцев. Они вслушивались в каждую ноту, слово, и по щекам их катились слезы…

Но судить за слезы, песни, веру, за любовь к Родине?.. Через что прошла страна?

 

При Сталине по 58-й статье наказали 3.78 млн. человек. Но судили за песни и задолго до Сталина, и после него. Поэтов ссылали в Сибирь и на Кавказ, кавказцев – в Сибирь… Высылали из страны, лишая Родины…

 

«ЛИЧНОЕ ДЕЛО» ЧЕЧЕНЦА

 

Различные «досье» заводятся на человека, начиная с младенчества: медицинская карта, личное дело учащегося... Ныне, помимо анкеты или личного листка учета кадров, автобиографии, копии документа об образовании, характеристики, досье составляют ИНН, страховое свидетельство…

В сталинский период, когда репрессиям подверглись миллионы отдельных граждан и целые народы, личные дела «распухали» до нескольких томов.

Папка, в которой собирались материалы на «спецпоселенца», чеченца-школьника Ахмета Цебиева, далеко не самая толстая. Однако документы в ней – свидетельство вопиющего бесправия и беззакония по отношению к каждому и всем, кто находился в немилости у власти. Когда читал эти архивные материалы в первый раз, волосы дыбом не вставали, но каждый человек в сталинский промежуток отечественной истории мне виделся щепкой в море бесправия, насилия.

Впрочем, вчитайтесь в эти материалы сами. Я лишь «развернул» их в хронологическом порядке и сделал пояснения там, где, на мой взгляд, не обойтись было без них.

 

Ахмед Магомедович Цебиев (1 января 1935, Махкеты, Веденский район, Чечено-Ингушская АССР, РСФСР, СССР – 2000, Грозный, Чечня, Россия) – советский физик чеченского происхождения, кандидат технических наук, автор открытия и 26 изобретений в области радиоэлектроники и радиосвязи, подтвержденных свидетельствами Государственного Комитета СССР по делам изобретений и открытий, автор более 50 научных работ в открытой и закрытой печати.

Родился в 1935 году в селе Махкеты Веденского района Чечено-Ингушской АССР. В 1959 году окончил Ростовский государственный университет. По окончании был направлен в город Фрязино. В 1975 году защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата технических наук.

Им было установлено ранее неизвестное явление генерации СВЧ-колебаний полупроводниковым диодом при напряжении, близком к пробивному.

Фамилия Цебиева приводится в двухтомнике «Открытия советских ученых», изданном в 1980-х годах. В этой книге упоминается одно открытие, внесенное в реестр открытий СССР 17 марта 1964 года. Сам же он утверждал в брошюре «Кто есть кто в Чеченской Республике», изданной в начале 1990-х годов, что является автором трёх открытий.

В 1977 году группа сотрудников была представлена на соискание Ленинской премии. В числе соискателей был и А.М. Цебиев. Все члены этой группы получили премию – за исключением Цебиева, хотя его вклад был наиболее существенным. И, как показывают официальные документы, сделано это было недостойными методами с участием его коллег по работе. Этот удар серьёзно отразился на его здоровье.

В 1983 году вернулся в Чечено-Ингушетию. Работал в Грозненском нефтяном институте. С 1983 года работал в НПО «Промавтоматика» в Грозном. В 1987 году в двух школах Чечено-Ингушской АССР были открыты первые компьютерные классы – в Урус-Мартане (СШ № 5) и Грозном (СШ № 9). В СШ № 9 Грозного в 1988 году А.М. Цебиевым компьютеры были объединены в беспроводную локальную сеть. В то время это было большим достижением.

В 2000 году был убит.

 

 

«ВЫСЕЛЕН НАВЕЧНО»

 

Ахмед Цебиев, восьми лет от роду, был выселен вместе с родителями и младшей сестрой в феврале 1944 года.

Режим спецпоселения включал в себя ряд обязательных «процедур». Заводились «карточка» спецпереселенца и «Регистрационный лист ежемесячной регистрации выселенца-спецпоселенца». Не явиться раз в месяц в спецкомендатуру и не расписаться в «листе» – значит обречь себя на жесткие меры репрессивного характера, включая арест и т.д.

«Статус» спецпереселенцев несколько раз менялся. В таких случаях бралась расписка о том, что соответствующий законодательный акт спецпоселенцу объявлен. В личном деле выселенца хранилась и справка о том, что он «оставлен навечно в местах обязательного поселения…»

Все эти «процедуры» проходил и Ахмед Цебиев:

 

«Справка

На выселенца Цебиева Ахмеда, находящегося на спецпоселении в Чуйском районе Джамбульской области Каз. ССР.

В соответствии с постановлением ГОКО №507300 от 31 января 1944 года Цебиев Ахмед как лицо чеченской национальности 23.02.1944 г. из бывшей ЧИАССР переселен в Чуйский район Джамбульской области и на основании Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от 26 ноября 1948 года оставлен навечно в местах обязательного поселения выселенцев без права возврата к прежнему месту жительства.

Начальник Чуйского РО МВД майор Кирий.

5 июня 1951 года».

 

«Расписка

Я, спецпосленец Цебиев Ахмед, 1935 г., состоящий на учете в спецкомендатуре Сары-Суйского района Джамбульской области Казахской ССР, даю настоящую расписку в том, что Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года о том, что я выселен навечно и за самовольной выезд (побег) из места обязательного поселения подлежу привлечению к уголовной ответственности и осуждению 20 годам каторжных работ, мне объявлен.

17 май 1952 года.

Подписку отобрал (подпись)».

 

 

«Я ВЫЕХАЛ ОТТУДА…»

 

В середине мая 1952 года что-то меняется, и не в лучшую сторону, в жизни спецпоселенцев – жителей станции Чу в Джамбульской области.

Ахмед Цебиев начинает жаловаться.

Но ни причины, ни того, что произошло, пока не узнать.

В заявлениях Цебиева настораживает фраза: «Я выехал оттуда…»

Как он мог выехать, не получив разрешения в комендатуре? Если сбежал, то что стало причиной побега? Почему – в таком случае – пишет в разные инстанции?

Из заявления на имя начальника Чуйского РО МГБ, 16.05.1952 г.:

 

«Я, Цебиев Ахмед, учился в железнодорожной средней школе станции Чу в 9 классе. Я выехал оттуда, не сдав экзамены. Мне необходимо сдать экзамены, а также, не теряя времени, в следующем учебном году окончить 10 класс.

В связи с этим я прошу Вас переправить меня вместе с родителями в Таласский район, где имеется полная средняя школа-десятилетка».

На заявлении – несколько отметок-резолюций:

– «Цебиеву лично будет дано разрешение на сдачу экзамена, а родителям отказать в просьбе».

– «Повторное заявление получить».

На обороте заявления – еще две отметки:

– «Тов. Шарипов! Начальник 9 отд. МГБ по Джамбульской области майор Калашников и начальник отделения 9 управления МГБ ст. лейтенант Спасенов 16.05.52 г. устно разрешили выдать разрешение спецпереселенцу Цебиеву Ахмеду, проживающему в колхозе имени Калинина Сары-Суйского района, на право выезда в Таласский район для сдачи экзамена за 9 класс.

Ст. оперуп. 1 отд-я 9 отд. УМГБ капитан Фефилов. 17.05.52 г.»

– «Отказано, т.к. он сам не желает, и желает, чтобы переводили с семьей в Чулак-Тау, поэтому он остался … осенью».

 

Через два дня, 18 мая, Ахмед Цебиев подает заявление в областное управление МГБ с просьбой «как можно скорее перевести вместе с родителями в Чулак-Тау…»

Начальник пишет указание:

«В переезде в Чулак-Тау отказать. Заявление направить в РОМГБ на рассмотрение и принятие мер на месте».

 

 

НОВОЕ ВЫСЕЛЕНИЕ?

 

5 июня Ахмед Цебиев направляет новое заявление в адрес начальника областного управления МГБ. В нем он мотивирует свою просьбу следующим образом:

 

«…В текущем году я учился в девятом классе, но в связи с выселением не сдал экзаменов.

Успеваемость моя за все время учебы была хорошая и отличная, о чем свидетельствуют мои ведомости и похвальные грамоты «За отличные успехи и примерное поведение».

Я должен был быть уже в высшем учебном заведении, но в связи с первым выселением отстал в учебе, потеряв два года.

Я очень беспокоюсь, чтобы то же самое не вышло и сейчас.

…Кроме того, я не имею возможности подготовиться к приближающимся экзаменам, так как мне как члену колхоза, приходится работать на колхозных полях.

Моя мать, больная старушка, не в состоянии выполнять колхозные работы. Отец, инвалид, больной туберкулезом, тоже не может выполнять работы, требующие физической силы. На станции Чу он 8 лет работал в артели, где успешно смог бы работать и сейчас».

В этом заявлении Цебиев в первый раз упоминает некое новое выселение и просит «перевести вместе с родителями в Джамбул, если это возможно, или в Чулак-Тау, где имеется полная средняя школа-десятилетка и необходимые для учебы условия».

 

Начальник УМГБ крупно, на всю страницу, карандашом выводит свое решение:

 

«Сообщите, что удовлетворить просьбу в части перевода всей семьи не можем. Что касается сдачи экзаменов – дайте указание РОМГБ выдать временное разрешение в пос. Чулак-Тау, по предъявлении справки об окончании 9 и переводе в 10 класс решим вопрос о предоставлении возможности дальнейшей учебы в одной из средних школ».

 

С.Х. Яндарова, старший преподаватель Чеченского госуниверситета:

«В первые годы депортации большая часть детей не получала образования…

В 1944 г. в Казахстане из 50 323 детей спецпоселенцев школьного возраста школу посещали 16 000, в Киргизии в 1945 г. из 21 015 детей в школу ходили 6 643.

...В Казахстане в 1945/46 учебном году из 89 102 детей школьного возраста обучалось 22 020 чел. В Киргизии из учтенных в 1946 г. 21 240 детей школьного возраста школы посещали 4 560 чел.»

 

/Чеченцы и ингуши: образование, культура в условиях спецпоселения/

 

 

«В ЧЕМ МЫ ПРОВИНИЛИСЬ?»

 

6 июня Ахмед Цебиев составляет заявление на имя председателя Президиума Верховного Совета СССР. Автор сообщает в нем дополнительные сведения о себе и своей семье, которые не приводил в обращениях в районные и областные органы, а также раскрывает причину, по которой он лишен возможности учиться.

 

«Я, Цебиев Ахмед, 1935 года рождения, спецпереселенец, высланный из Кавказа в феврале 1944 года в Джамбульскую область Каз. ССР на постоянное место жительства.

До выселения мои родители, вышедшие из бедной крестьянской семьи, работали в колхозе, а я учился в местной (чеченской) школе.

После выселения мой отец работал в артели на станции Чу Джамбульской области вплоть до настоящего времени (до середины мая 1952 года).

Я же, спустя два года, в 1946 году поступил учиться (до этого я не имел этой возможности) в четвертый класс русской железнодорожной СШ №32 ст. Чу и в этой школе учился до настоящего времени.

В нынешнем учебном году я учился в 9 классе, но не успел его окончить, как нас, в самый разгар повторения пройденного материала, когда до экзаменов оставалось всего 5-6 дней, выслали вторично из ст. Чу в Сары-Суйский район, в один из его колхозов, неизвестно по какой причине.

Во всем Сары-Суйском районе, даже в районном центре, нет полной средней школы-десятилетки, кроме казахской школы…

Все мои старания, весь мой девятилетний ученический труд оказался бесполезным вследствие нашего вторичного выселения.

Следствием этого выселения явился не только срыв моей учебы. Следствием стало лишение моего отца работы по его специальности, посильной для него. Он инвалид, болен туберкулезом… Однако и отцу, и мне, бывшему ученику, и моей матери, больной старушке – всем нам, кроме десятилетней сестры моей (ученицы), приходится как членам колхоза работать на колхозных полях под палящим солнцем с раннего утра до позднего вечера.

Я боюсь, что мои слабые родители не перенесут этого непосильного труда и что я скоро лишусь их, не успев отблагодарить их за данное мне воспитание, за возможность, данную мне, только учиться.

После всего сказанного возникает вопрос: в чем мы провинились, какое преступление мы совершили?

Возможно, кто-нибудь из жителей станции Чу провинился в чем-либо, а нам пришлось ответить за них…

Если я или мои родители в чем-либо провинились, то мы готовы принять любое наказание.

Если нет, почему мы должны страдать из-за кого-то, лишиться и работы, и школы, и дома – словом, лишиться самого необходимого в жизни?!

Кроме того, нам здесь, в колхозе, а также в районе (от представителей Сары-Суйского РО МГБ) нередко приходится слышать, что мы проданы колхозу, что за нас колхоз заплатил деньги и т.д., и т.п.

Был ли Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР о том, чтобы нас вторично выслали, имеют ли местные органы МГБ основание говорить о таких вещах, как продажа людей в Советском Союзе? Имеем ли мы права на труд и на образование, данные сталинской Конституцией советским людям?

Я, ученик советской школы, хочу «учиться, учиться и учиться»… хочу стать достойным советским гражданином, грамотным и образованным, честным и культурным, передовым человеком… хочу вместе с многомиллионным советским народом строить коммунизм…

…Я многократно обращался в местные органы МГБ с заявлениями о переводе нас отсюда в такое место, где мои родители могли бы работать, а я и моя сестра могли бы учиться, продолжать свое образование, но все это прошло безуспешно…»

 

На первой странице этого заявления отчетливо видны две штемпельные отметки: первая – Президиума Верховного Совета СССР, вторая – 9 управления МГБ СССР.

 

А вот заявление, написанное Ахмедом Цебиевым 19 июля в Совмин СССР, отметки о поступлении его в данную инстанцию не имеет, но штамп «Поступило в 9 управление МГБ СССР 20.08.1952 г., вх. №10715» стоит.

 

 

«Я ЭТО ПРЕДЧУВСТВОВАЛ…»

 

В 12-страничном обращении в правительство страны Ахмед Цебиев описывает и то, как и кем осуществлялось выселение их семьи со станции Чу в колхоз имени Калинина Сары-Суйского района.

 

«…12 мая, в напряженный момент подготовки к переходным экзаменам, нам, спецпереселенцам станции Чу, объявили о том, что нас вторично выселяют на другое место жительства, в другие районы той же Джамбульской области… а за что, по какой причине – неизвестно…

Вкратце скажу, как я настаивал на том, чтобы меня не лишали возможности дальнейшей учебы, не отрывали от советской культуры и воспитания… я это предчувствовал, что, в действительности, и случилось.

С 12 по 15 мая (день нашего выезда из Чу) я неоднократно обращался с просьбами, с заявлениями (как устными, так и письменными) к начальнику УМГБ, чтобы меня вместе с моими старыми больными беспомощными родителями направили в такой участок, где имеется полная средняя школа-десятилетка, где я смог бы продолжить свое образование…

Все эти три дни меня успокаивали и убеждали в том, что мои заявления рассмотрены и что нас направляют туда, где имеется школа-десятилетка.

 

По прибытию в г. Джамбул я опять напомнил начальнику УМГБ о своей просьбе и, получив положительный ответ, успокоился.

Приехали в Ассар, где мы должны были перегрузиться с вагонов эшелона на грузовые автомашины, и откуда часть людей направлялась в Таласский район, часть – в Сары-Суйский район.

(В Таласском районе, в поселке Чулак-Тау, имеется полная средняя школа на русском языке, в Сары-Суйском же – нет, даже в райцентре).

Здесь, в Ассаре, я просил, жаловался, чтобы меня с родителями направили в Таласский район…

Несмотря на все эти просьбы, несмотря на плач моих родителей, нам велели перегрузить вещи на одну из машин Сары-Суйского района.

 

Я не могу понять, для чего это было сделано, когда нас вместе с другими людьми могли бы направить в Таласский район.

После того, как наши вещи были погружены на машину, начальник УМГБ устно распорядился капитану Фефелову, который ехал с нами дальше, о том, чтобы нас по прибытию в центр Сары-Суйского района переправили в Таласский район, в поселок Чулак-Тау.

Одновременно сказал мне, подозвав к себе, чтобы я не беспокоился, не тревожился, что нас быстро переправят в Таласский район.

Однако по какой-то таинственной причине… вместо того, чтобы переправить нас в Чулак-Тау, капитан Фефелов сейчас же по прибытию в райцентр передал наши карточки начальнику Сары-Суйского РО МГБ.

 

Несмотря на то, что я напомнил ему о данном начальником УМГБ майором Калашниковым распоряжении.

Наоборот, на мою просьбу переправить меня в Чулак-Тау стоявший тут же с капитаном Фефеловым старший лейтенант, фамилии которого я, к сожалению, не запомнил, мне грозно ответил: «На какого … ты мне нужен, чтобы я с тобой стал возиться?» (Это – часть его фразы, которая мне запомнилась дословно, пропущены и вообще не приведены мною нецензурные слова).

Тот же старший лейтенант упрекнул меня в том, что я «научился говорить по-русски».

 

Такие вещи, мне кажется, допустимы только в капиталистическом обществе… но ни в коем случае не уместны и не допустимы в социалистическом, где все люди равноправны, тем более не простительны людям, ведающим делами большой государственной важности…

Вместо того чтобы отвечать словами, подобными вышеприведенными, они, по-моему, обязаны помочь мне и подобным мне людям исправить свои ошибки, обязаны направить меня по правильному пути…

Вместо всего этого, эти люди говорят мне, что я им не нужен, чтобы со мной возиться.

Они (представители МГБ) говорят мне, что я продан колхозу, что за меня колхоз заплатил деньги, отрывают меня от советской школы, культуры и воспитания, не дают мне стать полезным … для своей великой Родины, служению которой я готов отдать всю свою жизнь и все силы…

 

…Мои родители, несмотря на то, что они больны, несмотря на неспособность к физическому труду, с первых же дней прибытия приступили к колхозной работе.

27 июня состояние здоровья моего отца ухудшилось, болезнь (туберкулез) усилилась вследствие условий, в которых он живет и работает. Его направили в райбольницу для лечения, и в случае, если не выздоровеет, направят в область…

То же самое и с матерью. У нее – воспаление легких… Она лежит в постели и, возможно, ее сегодня-завтра не станет…

Таково мое незавидное положение…

…Да и в том случае, если мне дадут разрешение выехать в Чулак-Тау, я все-таки буквально не в состоянии окончить там среднюю школу при данных условиях, не имея стипендии, общежития, питания, одежды…

…По какой причине нас вторично выслали, учеников лишили возможности учиться, а родителей – возможности работать?

Было ли постановление Совета Министров СССР или Указ Президиума Верховного Совета СССР по этому поводу?..»

 

 

АРЕСТ

 

То, как ведет себя 16-летний чеченец, особенно та настойчивость, с которой он отстаивает свое право на образование и сносные условия жизни, по всей видимости, сильно раздражали работников местных органов госбезопасности.

Они продолжали оказывать давление на Ахмеда Цебиева.

 

3 августа 1952 года надзиратель Сары-Суйского РО МГБ Сарсембиев подал коменданту рапорт (орфография сохранена):

 

«Доважу до вашего сведения о том, что 30 июля 1952 г. я передал спецпосленцу Цебиеву Магомеду о том, что он вызвал своего сына Цебиева Магомеда (так в рапорте – А.И.) ко мне, но Цебиев Магомед мое указание не выполнял, не сказал своего сына, о том что я вызваю по служебном делу.

Поэтому хачу поставить на ваш извесность».

 

В этот же день, 3 августа, с отца и сына Цебиевых взяли объяснения.

 

Цебиев-старший подтвердил, что «30 июля, приблизительно в 18-19 часов дня, сотрудник Сары-Суйского РО МГБ, фамилию не знаю, личность известна, мне сказал вызвать моего сына Цебиева Ахмеда к сотруднику Сары-Суйского РО МГБ.

Указание (приказание) не передал … поэтому я считаю себя виновным».

 

Цебиев-младший написал, что ему «не вовремя передали слова» сотрудника РО МГБ.

 

Днем ранее, 2 августа, Ахмед так же находился в комендатуре, и, отвечая на вопросы ее сотрудников, он в своем письменном объяснении сообщил:

 

«Я, Цебиев Ахмед, … являюсь нетрудоспособным человеком (1935 г.р.), освобожденным от физического труда.

Несмотря на это, я до сих пор работал в колхозе, как мои отец и мать.

В настоящее время я не имею возможности работать, так как я должен сдать экзамены за 9-й класс…»

 

4 августа комендант направил Цебиева-младшего на медосмотр – «на предмет установления трудоспособности» и после получения заключения двух врачей («практически здоров») постановил:

Цебиева Ахмеда «за совершенный им проступок подвергнуть аресту в административном порядке сроком на пять суток».

 

Потом была сделана отметка: «Спецпоселенец Цебиев Ахмед отбыл срок ареста с 4.08 по 9.08.1952 г.»

 

 

РАЗВЯЗКА?

 

16 сентября 1952 года областное управление МГБ направило письмо в адрес начальников Сары-Суйского и Таласского райотделов:

 

«В дополнение нашего №14/3-Ц-12 от 9 сентября 1952 года, перевод в сопровождении конвоя спецпоселенца Цебиева Ахмеда с отцом и матерью на постоянное жительство в пос. Чулак-Тау Таласского района разрешаем.

Сдачу спецпоселенцев Цебиевых оформить актом и при получении о принятии личные дела на Цебиевых направьте почтой.

Нач. Таласского РО МГБ тов. Ажмуханову по прибытии спецпоселенцев взять на постоянный учет, отразив в месячной сводке.

Начальник 9 отдела УМГБ по Джамбульской области майор госбезопасности Калашников.

Начальник 2 отд. 9 отдела УМГБ по Джамбульской области ст. лей-т госбезопасности Лепин».

 

На документе – две отметки-резолюции:

– «Справка о возражении колхоза»;

– «т. Акбердиев, прошу переговорить со мной. Выдачу разр. пока воздерж.»

 

СТУДЕНТ

 

В 1953 году в личное дело Ахмеда Цебиева легла копия аттестата зрелости. 4 сентября 1954 года оно пополнилось справкой, составленной комендантом спецкомендатуры Сары-Суйского РО МГБ. Цебиев, несмотря на выезд на учебу в Алма-Ату, оставался в поле зрения.

 

«Справка.

Спецпоселенец Цебиев Ахмед, 1935 года рождения, уроженец с. Махкеты Веденского района бывшей ЧИАССР, по национальности чеченец, состоит на учете спецпоселения в спецкомендатуре с. Байкадам Сары-Суйского района Джамбульской области.

Последний в 1953 году окончил среднюю школу в пос. Чулак-Тау, получил аттестат зрелости, был удостоен серебряной медали. Осенью 1953 года Цебиев убыл продолжать свое образование в г. Алма-Ата, где был зачислен студентом 1-го курса мединститута им. В.М. Молотова.

 

Окончив 1-й курс, последний оставил мединститут и поступил в Казахский госуниверситет, студент 1-го курса физико-математического факультета, где продолжает учебу в настоящее время».

 

Позднее, после восстановления ЧИАССР в 1957 году, Цебиевы переехали на родину. Чтобы быть ближе к ним, Ахмед перевелся в Ростовский госуниверситет.

По окончании его был направлен в НПО «Исток» в г. Фрязино.

 

В 1983 году вернулся в родную республику автором научного открытия, двух десятков изобретений…

 

 

ПАМЯТЬ

 

Он не умел жить, как все», – так говорят многие на родине Ахмеда Цебиева.

И непонятно, чего больше в этих словах – укоризны или восхищения?

 

Да, он ни на кого не был похож.

Ничего не стоило купить машину, а он продолжал ездить на велосипеде. Его где-то ждали нарядным, в галстуке, а он заявлялся в кедах и вязаной шапочке.

Он покупал дорогие костюмы, но одевал раз-два и … дарил зашедшим на огонек друзьям, мол, все равно не ношу.

Душа, не знавшая гордыни, – он во всем был таким.

 

Его расстреляли в начале 2000-го в подвале дома вблизи Минутки.

Тот, кто расстреливал, не тронул ни денег, ни вещей … забрал лишь компьютер Ахмеда…

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.