Для восстановления архива, сгоревшего в результате теракта 04.12.2014г., редакция выкупает номера журнала за последние годы.
http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Навстречу детям Печать Email

Лула Куна

Мы непростительно расточительны. И непростительно поверхностны в своих суждениях – о жизни, о литературе, о значении литературы в этой самой жизни...

Прочтите это эссе. Просто прочтите. Пожалуйста, не по диагонали, а так, как мы читаем письма от родных нам людей, как посыл в будущее...

Юнус Сэшил. Султан Яшуркаев. Прозаик. Эпический прозаик – не бытописатель. Мыслитель. Философ. Живой классик, который не нуждается в спущенных сверху званиях и регалиях.

Его "казахстанский цикл" и роман-диптих о последней войне... Пока наша литература не имеет в своем арсенале более значительных и значимых для судеб чеченского народа вещей...

Султан Яшуркаев

 

 

 

(Эссе)

 

Если впереди видится случайное дерево, кустарник или даже одинокий куст, в который можно упереться взглядом, степь кажется уже не такой бесконечной. Дерево, заросли или куст порождают иллюзию существования границы у бесконечного пространства, и степь уже измеряется и простирается только до этих иллюзорных границ. Если и за этими ориентирами на каком-то расстоянии окажется еще случайное дерево, заросли, одинокий куст, то о бесконечности степи не возникает и мысли... Казахстанская степь этих границ и связанных с ними иллюзий не имеет. Она – просто голая, обнаженная со всех сторон, упирающаяся во все стороны горизонта серая плита – степь... степь... степь... Идущему по ней человеку не во что упереться взглядом, не на чем строить иллюзии, не к чему прицепить узду воображения. Горизонт однотонного серого неба над степью так далек, что взгляд, пытающийся добраться до него, устает в пути и, остановившись, падает под усталые ноги человека, который пытался этим взглядом перешагнуть степь. Находясь в степи, никто не поверит, что где-то есть другой край, что где-то на этой земле, кроме этой степи, есть еще лес, горы, реки, моря, города. Это так, даже когда по ней идет человек, хорошо поевший утром, перед дорогой в степь может еще поесть и отдохнуть, когда ему вздумается...

Для них, впрягшихся по шесть человек в каждый плуг – три женщины и трое мужчин, тащащих за собой длинную борозду пахоты, – степь имеет расстояние еще более неизмеримое. Поэтому они, чтобы эту неизмеримость постоянно не ощущать, тащась по брошенной в бесконечность степи, взглядами упираются себе под ноги. С каждой поступью босой ноги взгляд отмеряет не степь, а кусок земли, на котором можно посеять хлеб и потом, как сейчас этим плугом землю, отрезать от этого огромного, гладкого, как степь, чурека, толстые и пахучие жизнью доли. В отличие от степи, земля имеет свое измерение в сотых, гектарах, километрах... И взгляд человека, прицепившись, как бы счетчиком, к своим ногам, старается и вовсе оторваться от степи и мерить только этими сотыми, гектарами – кусками вспаханного чурека, на котором должна возродиться его жизнь...

...Бухгалтерия живой тягловой силы колхоза была несложной. Это были: шесть быков, двадцать одна лошадь и недавно переселенные сюда человек двести чеченцев. Если из этого числа исключить двух быков, которые за зиму дошли до такой хворости, что даже не могли встать на ноги, двух кобыл, ожеребившихся на днях, четырех лошадей, на которых ездили бригадиры четырех колхозных бригад, двух, возивших его самого – председателя колхоза, четырех – необходимых на подводы для развозки по бригадам семян, одну – водовозную, больных, детей, стариков и старух, которых среди переселенцев было много, – то для проведения весенне-полевых работ оставалось человек семьдесят-восемьдесят чеченцев, четыре быка, восемь лошадей. Вот и все тягловые силы колхоза, которые день-два назад председатель прикидывал на деревянных конторских счетах, сидя у себя в кабинете. Конечно, местное население тоже было собственностью колхоза, но щелкать их на счетах в общем числе быков, лошадей и чеченцев председатель все же не решался. Правда, у колхоза был еще колесный трактор «Универсал», но он находился в таком состоянии, что тракториста Петю Кобозева, пятнадцатилетнего самоучку, за такое состояние вверенной ему техники посадили как вредителя...

Земли у колхоза было сколько угодно – только паши и сей, но пахать было как раз не на чем, да и колхозников совсем мало. Многих забрала война и взамен их прислала кучу похоронок, нескольких калек и инвалидов. Да и из небольшого числа колхозников пришлось выдвинуть людей на различные непроизводительные должности.

Эти чеченцы начали воровать с первой ночи своего прибытия. Они продырявили снизу полы амбаров, где хранились запасы колхозного зерна, и потаскали зерно, пока это дело до него, председателя, дошло. Отмыкая замки подвалов, утащили много картошки, съели двух колхозных быков, четырех годовалых жеребят, обчистили сельмаг, нанесли сокрушительный удар по всей живности, принадлежавшей жителям села. У него, у самого председателя, увели все семь овец, которых он держал для бешбармака районным головам, не часто, но наезжавшим в колхоз. Пожалуй, и остались-то в селе петух да курица Юлдуз-апы, которых она, как только привезли этих чеченцев, предусмотрительно занесла в дом и привязала к деревянным ножкам своей старой кровати. Комендант, конечно, после каждого случая воровства увозил в районное НКВД по несколько чеченцев, но что это дало? Он, председатель, потерял, может быть, лучшую тягловую силу...

Вот, из-за этих чеченцев и пришлось колхозу увеличить штат сторожей, бригадиров, учетчиков, счетоводов, поваров. И план колхозу добавили из-за них же. Теперь он не может, как раньше, жаловаться на отсутствие рабочих рук. Теперь рук было много, но эти руки имели и рты.

Он, председатель Рахимбай, по всему району считался мужиком хозяйственным. Его колхоз – хотя и самый отдаленный от райцентра, но далеко не самый последний. Когда уже во всем районе нечего взять, у него что-нибудь да находят. Правда, считают его и хитрым, и прижимистым, но зато дураком никогда не считали, поэтому вопрос о его соответствии занимаемой должности никогда не стоял на повестке райкома. Хозяин он действительно рачительный. Хотя курсы там разные не кончал, а когда его вызывали на них, отправлял своего самого толкового бригадира Гобидена с хорошо упитанным бараном для начальника, который эти курсы выдумал, но руководитель он грамотный. Тот, кому он посылал с Гобиденом барана, всегда присылал ему хорошую бумагу, с хорошей печатью, что курсы он успешно окончил...

Чеченцев председатель за эти два месяца, что они здесь, изучил, как мог, и смело мог сказать, что кое-какое представление об их характере имеет. Рахимбай уверенно отложил на счетах пять-шесть косточек. Они были как бы итогом изучения председателем народа, о котором в данный момент как раз и думал. Арифметика его размышлений, в общем-то, была незатейливой. Надо было вспахать как можно больше земли под яровые. Разве не об этом же думает каждый председатель перед каждой весной? Но пахать эту землю было не на чем, а все равно надо. Значит, чтобы вспахать, требовалось запрячь в плуги как можно больше чеченцев. И найдя это очевидное решение, Рахимбай-ага отложил на счетах еще несколько костяшек. Конечно, накопленный опыт общения с новоприбывшим народом, репутация его, слухи, дошедшие о нем еще до появления самого народа, и некоторая необычность принятого решения говорили, что реализовать такое деликатное мероприятие будет непросто. Одно дело – найти решение, другое – привести его в жизнь, как того требуют партия и начальство. И председатель думал над ним. Он понимал, что насильно чеченцев не впряжешь в плуги да и результат от этого никакой не получится. После решения вопроса, что чеченцы вовсе и не дикари, и не бандиты, а просто народ, который выслали со своей родины по каким-то неизвестным и непонятным ему причинам, которые, должно быть, знают там, наверху, председатель пришел к выводу, что если чеченцы – народ, значит, он хочет выжить, сохранить себя, а если он хочет выжить, то должен знать, что для этого надо растить хлеб, так как народ не может существовать на воровстве, а следовательно, чтобы был хлеб, они и впрягутся в плуги. После получения такого четкого, психологически обоснованного ответа на свои сомнения, председатель отложил на счетах еще несколько костяшек и по его виду было ясно, что он остался довольным результатами своих размышлений о чеченском народе...

На следующий день председатель посетил все три бригады, куда им были определены трудоспособные чеченцы, и провел с ними соответствующую разъяснительную беседу. Он показывал им степь, на которой человеческому взгляду не за что было зацепиться, и пояснял, что ее надо вспахать, но пахать не на чем, так как двух быков они, чеченцы, съели... четырех жеребят тоже... (некоторые при этих подсчетах председателя, выдавая себя, улыбались)... а раз пахать не на чем, то пахать вы должны сами, если хотите, чтобы у колхоза было что воровать. Речь председателя была логичной, но самым убедительным аргументом, заставившим чеченцев безоговорочно согласиться, явилось заявление председателя: вспашете, посеете, а осенью пожнете, и половина урожая будет отдана вам за трудодни... но вы, конечно, и от второй половины кое-что отхватите. Последние слова председателя убеждали даже самых сомневающихся...

После решения вопроса, в принципе, председатель дал чисто практические советы и указания. В плуг лучше будет впрягаться вшестером, мужчинам и женщинам вперемешку, чтобы выдерживать глубину борозд и т. д. Конечно, чеченцы понимали, что их жизнь зависит от будущего урожая, и после разных обсуждений уже чисто технических вопросов соглашение между председателем и чеченцами было заключено и скреплено твердым словом с обеих сторон. После утверждения таких хозрасчетных отношений в одной бригаде председатель на прощание еще раз повторял обещание насчет «половины урожая» и переезжал в следующую бригаду...

На следующий день они впряглись, как и советовал председатель, по шесть человек в плуг и начали пахоту. Этот следующий день и есть сегодняшний, когда они тащат четыре плуга в этой четвертой бригаде колхоза имени Тельмана. Бригада находится в десяти километрах от села Чушкала. Это же самое происходит и в двух остальных бригадах, где есть чеченцы. В первой бригаде, где сосредоточено основное хозяйство колхоза: быки, лошади, МТФ и прочее – чеченцев совсем нет. Туда они не допускаются. Там работают местные колхозники. У них привилегия – пахать на имеющихся быках и лошадях. Они называются «строителями коммунизма», их нельзя ни запрягать, ни смешивать со спецпереселенцами...

Бригадир рано утром приезжал посмотреть, как они пашут, и больше не показывается. Он понял, что голодных, работающих на половину будущего урожая, не надо подгонять...

Слово председателя было для чеченцев хорошим погонщиком, да и каждый из них говорил себе: чем больше он вспашет, тем больше будет его половина. И другая половина имела значение, ведь какая-то часть от нее тоже принадлежала им. Председатель же сам сказал, что они и от другой половины кое-что отхватят. А раз сказал, значит, можно, он сам разрешает, обещает даже, значит, и в тюрьму за это не будут сажать...

Многие годы, еще с того века да и до этого века тоже, со стороны их считали воинами, даже разбойниками, добывающими свой хлеб в боях, набегах, а во всем остальном – праздными, склонными к безделью и веселью. Так считали те, кто смотрел на них со стороны, а изнутри их жизнь никто не знал и не всматривался в эту жизнь, не вникал в нее. О них, живущих в Европе, цивилизованный мир знал меньше, чем о любом центральноафриканском племени. Так и считалось, что они воюют лучше, чем работают, а что они, прежде всего, были скотоводами, пахарями, строителями, садоводами, пчеловодами, каменщиками, ремесленниками, а потом уж – воинами, весельчаками, шутниками – никто не знал и знать не хотел, да и характер у них такой. Придет к чеченцу гость и будет жить у него месяц, тот и виду не подаст, что ему нечем его кормить, что ему надо заниматься хозяйством: пахать, сеять, жать, отогнать овец или пригнать, рубить лес – все это будет делать за него родственник, сосед, аул, а когда гость уедет, он будет днем и ночью наверстывать упущенное, отрабатывать тем, кто ему помог. Гостю он обязательно зарежет барана и угостит мясом, если у него нет собственного, ему даст родственник, сосед, аул, потому что, когда у одного чеченца гость, он гость всего аула. Гость – престиж не только хозяина, но всего рода, племени. В аулах живут, в основном, члены одного племени, дети одного предка. Когда гость уедет, хозяин будет месяц сидеть на одном чуреке и кислом молоке...

Чеченец с детства слит с природой, она с ранних лет вкладывает в него ловкость, силу, удаль, отвагу, настроение и бодрый дух. Если он с чем-нибудь расстается, даже если это жизнь, делает это щедро, красиво, непринужденно. В одном его теле сидят два человека: один, берегущий его внутреннее, сокровенное, глубоко в нем сидящее, его гармонию с природой, мудрость, связь его корней с корнями отцов, земли, прошлого, и второй – занимающийся оформлением его внешней беспечности, ухарства, бравады, настроения, всего того, что предназначено для внешнего мира. Но эти вещи тоже не для самоцели, а для выживания в борьбе, на которую чеченец обречен изначально. Для борьбы с внешней средой, которая веками вторгалась в его внутренний мир, чтобы отобрать, захватить, разрушить жизнь его природного естества, в которую он прописан своим рождением и образом жизни сотен поколений его отцов. Поэтому, когда он шел в бой, никто не мог сказать, что это идет пахарь, пастух, садовод, а когда он пашет, никто не скажет, что это грозный воин, вчера вернувшийся с битвы. Это природа чеченца, так он создан. Именно в таком сочетании он и мог выжить в вечной битве созидания и разрушения. Но созидал именно он, в своем маленьком уголке мира, куда его поместила природа, а разрушать приходили другие и, чтобы противостоять им, он должен был быть в двух измерениях: воином и пахарем. Как пахарь он рубил лес и в поте лица добывал себе поляну на склоне лесистой горы, чтобы сеять на ней хлеб. Но саранчой на хлеб налетали сарматы, ураганом – гунны, засухой – тьма Чингисхана, смерчем – рати Тимура. Никто из них не приносил с собой плуг, а лишь меч. И он становился воином, чтобы защитить свою лесную поляну с побегами кукурузы. И враги, что искали пахаря-раба, найдя его воином, уходили с проклятьями. Этот образ жизни сделал чеченца непокорным. Рукоять сохи и кинжала были для него одинаково сродни. Кинжал был всегда на поясе, поляна всегда вспахана. Враг, которому он в яростной битве не уступил свою поляну, называл его «дикарем». Привыкший порабощать, стремление к свободе, сопротивление рабству считал дикостью. А чеченец молчал. Обзывать другой народ у него не принято. У него нет кличек для народов. У него два определения: этот человек является мужем или этот человек не является мужем. У чеченца к человеку отношение как к человеку, а не как к какой-то национальности. В его философии нравственности: муж создан, чтобы на его плечах держался мир, не муж – чтобы не пустовала земля...

Когда от нашествия множества свирепых врагов их становилось совсем мало, чеченцы уходили еще выше и глубже в горы и строили свои аулы в самых непреступных ущельях и вершинах и рожали там много детей. И снова, как сказочная птица, возрождались и снова выходили на битву с врагом, который пришел в их край. Они были непокорные. Когда пришел Чингисхан, они не покорились ему. Они взошли на свою последнюю гору и сражались против него двенадцать лет, но не покорились. Тимур огородил их родину огромным рвом, возводил курганы из их черепов, но не смог покорить... Тьмой нагрянул на них крымский хан, когда такой же весной пахали они свои лесные поляны. Но они не покорились ему, и ушел хан, оставив в чеченских лесах и горах тысячи и тысячи черепов своих воинов, а чеченцев назвав «дикарями»... А они продолжали пахать. Пришли генералы белого царя и стали сеять картечь на поляны чеченцев, но они не покорились, и генералы назвали их «злодеями»... Пришел Деникин сбросить советскую власть с седла, но они не дали, и ушел Деникин, назвав их «разбойниками», а они продолжали пахоту... Соседями у чеченцев были грузины. И не один раз грузинские цари прибегали просить их о помощи. Шли чеченцы в Грузию, и сажали обиженного царя на престол, и возвращались домой. Но себе царя не искали и власть над собой не ставили. Они доверяли себя и свободу свою только самим себе...

Самое главное у чеченцев – человеческое слово. Оно стоит очень дорого. Слово свое надо беречь. У них беден был не тот, кто потерял богатство, а потерявший слово. А теряет он его, когда дает кому-то и не выполняет. Того, кто нарушает его, называют «человеком без слова». Плохо быть человеком без слова. Уже и не человек он, а скорлупа от человека. Нарушивший слово нарушает равновесие мира. У них можно красть скот, увести коня, невесту из-под носа жениха, но нельзя у самого себя украсть слово. Если у человека увели коня, он пойдет к тому, которого подозревает, и потребует дать слово, что тот коня не уводил. Тот, если увел, слово не даст, а отдаст коня, если не уводил – даст слово, и хозяин пойдет дальше искать коня и обязательно найдет его. Царь, власть, суд им были не нужны. Царем, властью, судьей было для них слово. С того, кто нарушил слово, можно было снять даже штаны, а большего позора в горах не существовало, такое случалось редко. После этого человек, надев даже тысячи штанов, всегда оставался голым. А голый уже не может жить среди людей. Он сам уходит...

Они, таща плуги, довольны. Конечно, тянуть лямки тяжело. В прохладу весеннего воздуха с каждого из них поднимается пар. Их пот льется и на степь, которую они пашут. И это правильно. Они и сами говорят, что хлеб пахнет потом. Ведь Бог и Адаму сказал, что тот в поте лица будет добывать свой хлеб. Это они хорошо знают. Они очень берегут сказанное Богом пророкам, то, что те потом передали людям. Им совсем нельзя без Бога. Ведь их очень мало. Они еще детьми слушают старших, запоминают все, что те говорят о Боге, и потом передают своим детям. В глуби веков, потеряв письмо, не имея книг для чтения, они имели слух и память. Слух вписывал в их память мудрость Создателя и природы. Чеченцами их назвали другие, а сами они зовутся «нохчи». Бог, решив наказать грешный мир, велел Ною сберечь из земных существ всех тварей по паре и все, что произрастает на земле, тоже. Ной построил большой корабль и взял на него все, что надо было сберечь, и переселился в другие места. Они пошли от Ноя, поэтому и назвали себя «нох-чи» – люди из дома Ноя, которого они зовут Нохь. Бог дал Ною слово, а он это слово передал им и велел беречь. Поэтому они его и берегут. Они знают, что мир начался со слова. И слово должно жить, чтобы мир стоял. Сейчас они знают, что председатель этот послан Богом им на помощь. Ведь он, как и они, тоже мусульманин, и, конечно, у него не может не болеть за них душа. «Нет, не плохие слова говорил председатель. Это были слова мужчины», – говорит себе каждый. Человек, который дает слово, – это муж. Председатель дал им слово, а раз у него есть слово, значит, он настоящий муж... Да и кормить стали лучше. Он дал им двух быков, чтобы сами и зарезали. Худые, конечно, но зато председатель пошутил: двух жирных вы уже съели, теперь попробуйте худых! А плохой человек шутить не умеет. А они-то и сами – известные шутники. Сам аварец Шамиль говорил, что шутит только на их языке. Говорят, даже в старых русских книгах их называют «французами Кавказа», а французы эти тоже, вроде бы, народ с хорошей шуткой. Когда председатель пошутил, они тоже не выдержали и пошутили, рассказали ему несколько своих анекдотов по случаю съедения двух быков. Председателю они очень понравились, долго смеялся. А когда Нукман, знающий русский язык, будто его не старая Сенипа родила, а русская матушка, рассказал ему притчу, за которую могли даже посадить, очень много смеялся…

…Установилась в горах советская власть. Родилась в это время у одного бедного горца дочь. И назвал он ее Социализм. Социализм выросла и вышла замуж. Родился у нее сын. Назвали его Законом. Однажды взяла Социализм Закона и пошла в гости к родителям, осталась ночевать. Обрадованный дед положил внука спать рядом с собой. Проснулся дед в полночь и увидел, что внук наделал дел в постель и крикнул жене: «Буди, старая, Социализм – Закон обделался».

…Очень долго смеялся председатель. Из узких глаз его от смеха слезы брызгали. Откидываясь назад широкой спиной, он ударялся о спинку своей тачанки и снова смеялся. Убедился он, что они шутники хорошие. Понравились они ему. Ближе стали. Говорил, хорошо, что их привезли. Довольным уехал председатель...

Быки, хотя и не дали мяса, но кости у них крупные, маслистые, наваристые – это потому что старые. Старые кости дают жирный бульон. Со ржаным хлебом такой бульон очень идет. И хлеба дают теперь больше. Они откладывают даже для своих голодающих в селе и ночью обязательно кто-нибудь из них отнесет его. Вчера ночью они много костей отнесли в село. Норму пахоты, конечно, они будут выполнять в два раза, ведь половина принадлежит им. И помогает им в этом осень, которую они видят перед собой большим, бесконечным пшеничным полотном. Взорами они уже жнут эту пшеницу. Осень сыплет и сыплет в их протянутые ладони сыпучее золото зерна. Оно ложится вокруг и под ноги. Ноги вязнут в нем, и им трудно тянуть сейчас плуг, но они вытаскивают ноги из одной кучи зерна и переносят в другую, и с каждым шагом зерна становится все больше и больше. Они стараются разделить это море зерна на две половины, и в обе стороны от них становятся два моря, оба бесконечных, бездонных, с золотыми волнами. Они пьют из этих двух морей, и их истощенные тела наполняются чувством сытости. Они черпают глазами из своего моря большие озера и щедро раздают своим землякам, которые голодают в других селениях, зная, что не везде такие председатели, как у них. Бог выбрал их и дал им этого председателя, чтобы испытать их щедрость. Они обязательно пройдут это испытание, покажут, какие они щедрые. Бог увидит это и в следующий раз еще больше умножит их поле...

Есть у них и еще одна надежда. На бригадном стане находится старый испорченный трактор, с большими железными колесами, и один из них, по имени Шама, взялся его отремонтировать. Он обещал, если в этом тракторе хоть чуть-чуть сохранилась душа, заставить его заработать, поехать, пахать! А Шама зря не скажет. У него есть слово. Он может. Он мастер на все руки. Дай ему молоток и железо – и он скует душу. Да, он такой, этот Шама, который, может быть, колдун или связан с нечистой силой. У него и семеро отцов были такие. Там, дома, у Шамы была своя кузня. Все, что нужно было аулу, мастерил он. И пилорамы, и испорченные автомобили районных начальников ставил на ход. И подковы, и серебряные кинжалы, и пояса к ним мастерил. Да что он не умел? Все умел. Трактор Шама разобрал и по частям разложил по всей территории бригады. Конечно, когда вечером они видят это поле металла, у них в душах холодеет: как может человек все это снова собрать и заставить сдвинуться с места? Но Шама же – колдун и сын колдуна железа, поэтому они надеются. Сам Шама в эти дни с ними совсем не разговаривает, а все переговаривается с этими железками. Потом берет одну из них и едет с водовозом в село, в колхозную кузню. Возвращается поздно ночью и всю ночь скоблит напильником о металл и скребет им нервы. Но они молчат – вдруг помешают ему в колдовстве.

Отец Шамы, Усман, тоже был мастер, отец Усмана, Гаиб, – тоже... Этот Гаиб сковал Шамилю саблю. Этой саблей имам опоясывался, будто горским ремешком, а когда ложился спать, сворачивал ее и клал в папаху. Радовался имам подарку, нарадоваться не мог. И сказал он, вызвав Гаиба, чтобы тот у него самый дорогой подарок потребовал и слово произнес, что не откажет ни в чем, и Бога в свидетели призвал. И тогда осмелевший Гаиб строго попросил имама, чтобы он подарил ему грамоту, разрешающую курить табак. Разгневался имам – враг табака и водки, сшивавший рты курящим и пьющим, но от слова отказаться не мог и выписал Гаибу разрешение на курение табака. И еще, говорят, в гневе добавил: «Можешь, нечестивец, запивать этот табак и белой русской водкой!» А саблю, говорят, делал Гаиб, смешивая с металлом разные, только ему известные, горные травы, какие-то порошки... А курил Гаиб так, что люди не знали, кузнечные меха качают дым из его мастерской или сам кузнец курит. Люди даже по этому поводу об заклад бились. И потомки Гаиба курили, ссылаясь на грамоту Шамиля, которая всегда была прибита подковным гвоздем на видном месте их кузни...

Шама уже побывал в домах всех жителей села. Починил все дырявые самовары, тазы, ведра, кастрюли, лампы, примусы... – все в обмен на махорку. И над разобранным трактором днем и ночью стелется дым махорки...

Плуг надо дотащить от одного горизонта до другого. И вместе с ним еще за каждого цепляются мысли. Многие из них даже тяжелее плуга. Но они пытаются отодвинуть такие, заменить их другими, легкими, от которых плуг становится легким, воздушным. И картины, которые эти мысли чередуют перед ними, бодрят их. Одна мысль у всех общая. Она самая тяжелая, которая, раздвигая остальные, вклинивается между ними и плугом, который они тащат. Плуг тогда становится очень тяжелым. Эта мысль: «Почему мы здесь?» Она всегда тянет плуг назад, начинает рвать в них натянутые плугом жилы, отбирать силы. Она превращается в большую метлу и начинает сметать со степи другие картины, помогающие тащить плуг. Когда эта метла сметает с поля желтое море зерна, степь становится голой, унылой, бесконечной, смотрит безжалостно каждому в глаза и ничего не обещает. Даль горизонта открывает огромную пасть, проглатывает жадно все надежды и грозит проглотить и самого человека. Тогда плуг совсем останавливается, его уже нечем тянуть. Надежды, которыми они, как крепкими постромками, пристегнуты к плугу, рвутся прозрачными нитями-паутинками – плуг и они разделяются. Море пшеницы, в котором только что они купались, расплескивается на глазах, как маленькая дождевая лужица, исчезает, провалившись в бездну степи. Отчаянно потоптавшись на месте, все они по сговору бросаются из пасти, которая вот-вот сомкнется над ними, хватают эту все метущую метлу, насилу сворачивают ее в маленький твердый клубок горечи и обиды, снова связывают порванные нити надежд, долго и больно обматывают ими клубок и вкладывают его в себя. Делают глотки, чтобы он ушел глубже, выговаривают себе за то, что выпустили, обнажили его. Возвращают сметенное со степи желтое море и по колено вступают в него, и тогда плуг медленно начинает идти за ними. Чтобы тянуть его, нужны мысли, дающие силы, выгоняющие из натянутых вен усталую кровь и вместо нее вливающие другую, свежую, насыщенную надеждами. Красками этой мысли и должна рисоваться картина, которая должна стоять перед ними, до которой они должны тянуть плуг. Потом можно ее подвинуть вперед и снова дотянуть плуг. Пахать можно только так... Вот перед ними дети... нет, не те, что у них умерли здесь от голода. Этих они положили рядом с тем клубком, и могилы для них выкопаны глубоко в сердцах. Они похоронены в них. Их они не трогают. Это больно. Боль не сила, с ней плуг не потянешь. А им нужна сила. Перед ними дети, которые должны идти навстречу плугу. Они и тащат его навстречу этим детям. Конечно, когда плуг и дети идут навстречу друг другу, они встретятся быстрей. Ведь это не просто дети, а дети будущие. Да, они чем-то похожи на тех, что умерли, но и совсем другие – живые, счастливые, неголодные. Они будущие, которые должны народиться, когда они вспашут эту степь, засеют, пожнут урожай, получат свою половину, отхватят кое-что и от другой половины. Ведь когда есть хлеб, обязательно бывают дети. Не зря Истамул-ага, старый уже человек, сторож их бригады, у которого недавно родилась дочь, на вопрос председателя, будут ли у него еще дети, сказал: «Хлеб будет – еще будут». Эти слова Истамула они хорошо запомнили, когда впрягались в плуг. Чем больше становится пахоты, тем больше нравятся им эти хорошие слова, мудрые слова. Они повторяют их себе. Они тоже помогают им тянуть плуг. Истамул сам говорит, что ему восемьдесят лет, а смотри, что делает, когда есть хлеб! А хлеб же теперь и для них будет. Для того и впряглись они...

Ночи здесь очень длинные. А еще длиннее они, когда с утра ворочаешь пустым животом, в котором, переливаясь, урчит только вода. А теперь, когда будет хлеб, и хорошо, что они длинные, эти ночи. Теперь-то они и хотят, чтобы они были длинные-длинные, за хорошую примету считают. С полными мешками зерна и с сытыми животами, долгая ночь – это уже совсем другое дело. Долгие ночи-то и накапливают много детей. А им теперь надо их очень много народить: и вместо тех, что умерли, и вместо тех, что должны были родиться и не родились в этом году, и еще вместо тех, что должны были сами родить детей, но не родили, а умерли, и еще тех, которые будут вместо самих себя. Дети – их закон. Они и есть их непокорность, в них-то и суть их непокорности, когда после чингисханов, тимуров, ермоловых... они рожают много-много детей и снова становятся непокорными чеченцами. Их слишком мало и так, чтобы быть покорными. Ведь если вас так мало и вы станете покорными, вас же совсем не станет, вы же будете рожать не детей, не народ, а покорных. А разве бывает покорный народ? Должен быть такой? Нет. Покорными бывают рабы. А разве рабы могут быть народом? В них уже давно заложено, им давно известно, что, покорившись, они потеряются, их не станет. Поэтому они и впряглись в плуг, чтобы не потеряться. Они знают, что Бог создал много народов, но те из них, что покорились, – потерялись, их и след в истории простыл... и сегодня теряется...

Они не из книг, а из памяти знают историю. Они не первый раз лишаются родины. В глубине тысячелетий они жили в далекой стране. У них были могущественные цари и царство. Это царство они помнят и спустя много тысяч лет. Оно называлось Шеме. Когда им нужно одно великое сравнить с другим великим, они говорят: «как мать Шеме». Это была древняя Шумерия. Но жестокость и алчность людей родилась не сегодня, а вместе с человеком. Эта алчность пришла и в их Шумерию, чтобы захватить и покорить... Разбитые, но не покорившиеся, они ушли в другие края. Создали новое государство – Урарту. Это ученые не знают, кто его создал, а они знают. Они, основавшие это государство и сегодня говорящие на его языке, на языке, которым писались клинописи урартских памятников, что тужатся прочесть ученые мудрецы, впряглись сегодня в колхозный плуг, чтобы сохранить этот язык себе и другим. Но разве встретятся они, впрягшиеся в плуг, и те, что сидят в кабинетах, чтобы поговорить об их древней родине? Как может понять многомудрый ученый язык Урарту из уст человека, тянущего по степи плуг? Когда алчность и жестокость догнали их и на новой родине, и ассирийские цари бросились жадно делить их вспаханные поля и каналы, несшие воды на эти поля, они ушли еще дальше и поселились в горах и больше никогда не ставили над собой царей, ибо там, где есть царь, всегда должен быть и подданный... и война... Десятилетиями сражаясь с теми, кто пытался покорить их и на новой родине, они потеряли письменность – им некогда было писать, но сохранили память и дух... Теперь в этой степи их осталось совсем мало. Они привезены сюда на смерть, на съедение для этой степи, на исчезновение, но они – непокорные, и им надо выжить, а чтобы выжить, надо рожать много детей...

Они были удальцами Кавказа, а не абреками, но их часто делали ими. Они не были ни ворами, ни разбойниками. Они и сами говорят: у абрека не бывает аула, у вора – богатств. У них были аулы, вспаханные поля. Но когда советская власть, за которую они отдали свою лучшую кровь, стала выбирать из них лучших и убивать, они стали уходить в горы, чтобы остаться в живых. Они не хотели воевать против этой власти, но повернулись к ней спиной, когда она обманула их. Они были непокорные и не могли, как бараны, отдать себя на заклание тому, кто присвоил эту власть. Советская власть была на бумаге и красной тряпке, а людей убивала, будто шла война...

Если бы они были абреками, их давно бы не было. Они пахари, и поэтому есть, поэтому и впряглись в плуг и тянут его, чтобы земля вернула им силы, которые они ей отдают, осенью зерном. Они – дети земли. Там, где они есть, должны вырасти новые аулы, вспаханные поля, колосья и дети. Поэтому и думают они хорошие думы, что скоро, когда появится хлеб, появится веселье, вечеринки чеченские, на которых джигит может показать себя, а девушка показать себя джигиту, завлечь его в свои тонкие женские сети, опутать ими, стать его женой, потом матерью множества его детей. Ведь все эти вещи – звенья большой, бесконечной цепи, которая называется человеческой жизнью. Все это дано человеку Богом, на радость ему, чтобы он продолжал род людской. Ведь если сломать одно звено, разрывается вся цепь. Они пашут, чтобы эту цепь соединить там, где она дала разрыв, чтобы жизнь жила, игрались свадьбы, чтобы на них краснели стыдливые невесты, чтобы эти невесты через несколько месяцев стыдливо прикрывали животы, в которых бьются уже живые звенья этой великой цепи, чтобы на Земле, среди океана человечества, было маленькое, непокорное, неосушимое озеро – народ их имени и языка. Для этого надо дотянуть плуг... до первого ряда детей, идущих им навстречу... потом – до другого... потом – до... Ведь только эта борозда, которую они тянут, может привести этих детей домой, туда, откуда выслали их отцов, ведь, где бы эти дети ни родились, дом их всегда будет там, где родились отцы...

Идолы мертвы. Они приходят, стоят и рушатся, или их разрушают прозревшие рабы, и там, где они стояли, находят лишь кости. А дети – вечность. Жизнь идет не передачей ее идолом идолу, а одни дети передают ее другим. Дети – ось, и на этой оси вращается она, жизнь человечья. Она держится на их красоте. У детей предназначение – рожать других детей...

Так думают эти люди, таща целый день плуг от одной стены горизонта до другой его стены. Но тот, кто запряг их, и тот, кто отдал их тому, кто запряг, и думать не думают, что эти оборванные, грязные люди – «разбойное племя» – думают об этом и что тащить плуг им помогают такие мысли. Знали бы, запретили, отобрали у них и эти мысли, надежды, растоптали бы, запечатали в сейф, сдали бы в самый тайный архив. Но они не знают. Мысль принадлежит тому, у кого она есть, надежда – тоже, когда он держит их при себе. Ведь если бы они выдали их, поделились с кем-то, превратили в слова, им бы и с места не сдвинуться, за ними не было бы уже столько пахоты, навстречу им не шли бы будущие дети. Превратившись в слова, они рассыпались бы в песчинки, затерялись бы в степи, где не во что упереться взглядом. Эти мысли могучими быками, розовыми лошадьми впряжены в плуг, это они тащат его, и им легко с ними. У них осталось одно право – иметь думы и мечты; у тех, кто их запряг, есть право думать, что никто думать не должен, что им нечем и не о чем думать. Думать, решать должны они, запрягающие. Они уверены, что отобрали у них Бога, к которому они могли бы обратиться с молитвой и который мог бы им помочь. Но тянущие плуг знают, что Бог – в них самих, помогает и дает им силы. Они не разуверились. Разве не уверены они, что этого председателя они выпросили у Бога? Значит, Он слышит их молитвы. И все это, чтобы они могли рожать детей, а те дети рожать потом своих...

Тянут они и тянут плуг, а он тащится и тащится за ними. Золотое море пшеницы плещется и плещется у них под ногами, а дети бегут и бегут им навстречу... Уверенным, что Бог дал им этого председателя, а тот дал им слово, что половина хлеба будет их, что будущий хлеб даст им детей, которых они уже видят идущими навстречу... Им, верящим, откуда еще знать, как рады будут они, когда Шама выгонит на поле трактор, как долго осенью председатель будет смеяться, когда они придут за своей половиной, и не даст им ни горсти зерна, как каждого из них, поднявшего руку на словоотступника, комендант будет отвозить в район и сдавать в НКВД, что остальным из них придется зимовать на то, что они «отхватят» от «другой половины»... И в следующую весну тоже, по сегодняшним своим следам, по тому же слову того же председателя, в которое им снова придется поверить, чтобы дотащить плуг от одного горизонта до другого, им все придется повторить...

Но все это будет потом, разве сейчас об этом они думают? Ведь у них есть слово, данное человеком. А слово есть слово. Оно же было началом, оно же от Бога и передано человеку на хранение. Вот и идут они с ним, храня его, навстречу будущим детям, а дети – навстречу им. И какие у них могут быть сомнения, ведь они несут хорошие мысли...

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.