Для восстановления архива, сгоревшего в результате теракта 04.12.2014г., редакция выкупает номера журнала за последние годы.
http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Быть человеком Печать Email

Зинаида Чумакова


ПОВЕСТЬ

/Окончание. Начало – №№7-8, 9-10, 2014г/

 

 

 

 

 

Приют на время им предоставили родственники бабушки Батимы, которая умерла два года назад, а вот работу для Жабраила следователь нашел в кузнице, и не только потому, что именно этим тот занимался в лагере, но еще и потому, что председатель совхоза пообещал:

 

– Если этот чеченец окажется порядочным человеком и хорошим рабочим, то через полгода дам ему квартиру как специалисту. Сам буду, лично, за него просить секретаря горкома. Хороший кузнец у нас на вес золота!

 

Признаться, на такую поддержку следователь не смел и рассчитывать. Кто это примет на работу бывшего заключенного, да еще и квартиру предоставит?

 

– Да, – довольно потирая руки, произнес Капан Ахметович, – повезло тебе, парень, сегодня! Я уж было и сам отчаялся, да, видно, закончилась твоя черная полоса, добро пожаловать на белую! – и радостно улыбнулся чужому счастью.

 

Обустраивали комнату Дагаевых сразу несколько человек: дочь Батимы Жайна, Гульнара Калиевна, Селим с Зайнап, а еще сосед Дмитрий, которому досталась квартира Дагаевых и который испытывал от этого некоторое чувство вины, хотя винить себя ему было не за что. Не ему, так кому-нибудь другому все равно бы комнату отписали – такой порядок был тогда. Зато сосед внес самый существенный вклад в общий «асар»1, выложив настоящую русскую печь с пологом и духовкой. Все смеялись, говоря, что печь «Дмитрово» – фирменный экземпляр от великого мастера-печника. Работали по нескольку часов подряд. Капан Ахметович, который специально приезжал к ним, просил поторопиться. Сказал, что времени мало. Вот они и спешили. Особенно дети, которые минуты считали до возвращения своего отца.

 

Прошло еще два дня, и вот она, желанная свобода! Тяжелые железные ворота со скрежетом закрываются за Жабраилом Дагаевым. Он настороженно оглядывается по сторонам, словно чего-то опасаясь. Яркое зимнее солнце до боли слепит глаза. Мужчина поднимает голову, разглядывая облака в прозрачных кружевах, и вдруг высоко в небе видит парящего орла, который кружит над лагерем. Он то взмывает высоко вверх, так, что становится едва видим, то стремглав падает вниз, но за несколько метров до земли вдруг снова взмывает вверх. Большой и крепкий, с узкими крыльями и длинным хвостом черно-бурого окраса, золотисто-желтой шеей, орел действительно похож на царственную птицу. Жабраил вдруг вспоминает, как в поезде, когда они ехали в Казахстан, старая Совдат рассказывала о том, что увидеть орла так близко, что можно различить окрас, означает получить признание высоко уважаемого человека. Ведь орел для птиц, как и лев для зверей, – царь. И хотя Жабраил верил только в силу Аллаха, все же невольно поймал себя на мысли, что ему приятен этот добрый знак. Начать новую жизнь с надежды всегда радостно. И он, сняв шапку, дружелюбно помахал птице, размышляя, между тем, куда и как ему отправиться дальше. Конечно, в первую очередь, надо к детям, но Батима апай сообщала, что их землянку отписали другим людям. А он, как только вернется, может пожить у них, пока все не образуется. Так что, скорее всего, ему следует ехать в свой Аманкарагай. Забрать детей, а там и Батиму апай навестить. О том, что их асыл аже, заменившей ему и его детям единственно родного человека, уже нет в живых, он не знал, как, впрочем, и о судьбе своих детей тоже. Последний год отчего-то письма перестали приходить. Возможно, это было связано с проверкой документов и установлением некоторых фактов биографии. Жизнь часто подбрасывает нам и радостные, и печальные сюрпризы.

 

– Пусть все сложится, как Аллаху угодно, на все Его воля, – произнес мужчина.

 

А потом поправил рюкзак на плече и зашагал в сторону поселка, даже не оглядываясь назад. Зачем возвращаться в печальное прошлое? Этот отрезок жизни он прошел и, как бы трудно ни было, выстоял…

 

 

 

 

* * *

 

Следователь Ибраев получил разрешение сопровождать Дагаева до места назначения. Конечно, не каждому заключенному выпадала такая честь, чтобы в сопровождении, да еще и до самого дома, но очень уж приглянулся этот мужчина и руководству лагеря, и самим заключенным. Было в нем нечто такое, что принято называть стержнем. Да и мастер на все руки. Такого кузнеца у них в лагере еще никогда не было. К тому же вина заключенного не была доказана, на что и должен был обратить внимание следователь во время его трудоустройства.

 

– Смотри, как бы там наши работодатели не переусердствовали. А то объявят нормального мужика чуть ли не уголовником и всю биографию перечеркнут. А ему потом жить с этим. Ты уж постарайся, – напутствовал молодого следователя начальник лагеря.

 

– Не волнуйтесь, Егор Исаевич, я постараюсь! – весело отозвался тот.

 

На душе у Ибраева и впрямь было радостно: и оттого, что помог хорошему человеку, и оттого, что жизнь налаживается. Вспомнились слова матери, которая любила говорить:

 

– Каждый раз, ложась спать, подумай, какие десять добрых дел сделаешь завтра. Поднять настроение человеку, дать ему дельный совет, накормить голодного, защитить обиженного, оправдать безвинного – все это добрые дела. Ты почувствуешь, как легко тебе станет на душе! Сколько раз ты сделаешь добро, столько раз люди скажут тебе спасибо. Их благодарность дойдет до Всевышнего Аллаха, и Он обязательно вернет тебе все добро, преумножив его от Своей милости.

 

«А ведь ты была права, мама! Я сегодня действительно счастлив не меньше самого оправданного», – подумал Капан Ахметович и поспешил на станцию, где его должен был уже ожидать Жабраил.

 

В вагоне поезда было душно. Пахло табаком и потом. Стучали колеса, выводя свое неизменное: «Тра-та-та-та, тра-та-та-та, тра-та-та-та».«Та-та-та-та-та», – пела молодежь в купе через стенку, и медленно, по глоточку, с наслаждением тянули чай из стеклянных стаканов наши герои. Так в неторопливой беседе прошло около четырех часов, пока, наконец, следователь не сообразил, что ведь его подопечный до сих пор не знает о смерти Батимы апай. «Надо бы как-то сказать заранее, чтобы за время пути он успел все осмыслить и пережить», – подумал Капан Ахметович. А вслух произнес:

 

– Я должен сказать тебе, Жабраил, одну печальную новость.

 

Тот напрягся. Сколько раз за свою жизнь ему приходилось получать тяжелые вести, но он так и не научился отстраняться от них. Кто же на этот раз?

 

– О Великий Аллах, только детьми не наказывай! Не отнимай последнюю надежду! А со всем остальным я справлюсь, – беззвучно прошептал губами мужчина, и скулы его напряглись, точно перед ударом.

 

Он сжал руки в кулаки так сильно, что пальцы посинели. Еще секунда, три секунды, две, одна – и он готов держать удар! Следователь не мог не заметить этого сиюминутного изменения в большом и сильном мужчине.

 

– Ну-ну, – похлопал он Жабраила по плечу. – Не стоит так сильно переживать. Батима апай скончалась два месяца назад. Қайран ана – она прожила 75 лет, дай Аллах каждому прожить столько!

 

Мужчина, обхватив руками голову и раскачиваясь на месте, издал такой тяжелый стон, что сидящие напротив парни подскочили.

 

– Что-то случилось, брат? Может, помощь нужна?

 

– Да вознаградит вас Аллах за участие, парни! А ей, нашей асыл ане, уже ничем не поможешь! Пусть душа её пребывает в Раю!

 

Сказав эти слова, Жабраил замолчал надолго. Он вспоминал свою первую встречу с Батима апай. Как она отчитала пожилого мужчину, который назвал его предателем.

 

«Мой сын на фронте фашистов бьет, а я должен помогать тебе, изменнику родины, и твоим детям выжить?!» – кричал он. Но его прервал возмущенный голос Батимы апай: «Не смей, ты слышишь, не смей унижать человека и повторять всякую грязь! Если ему сегодня трудно, ты должен протянуть руку помощи, а не унижать его своим недоверием! Так велит закон шариата, перед которым мы все равны! Әй, Кәрім, Кәрім, никогда не думала, что ты из-за собственной зубной боли на весь мир обидишься! Но ведь тебе сегодня не трудней, чем ему. И он не по собственному желанию находится здесь! Одумайся, сын мой!»

 

Сказав это, она выпрямила спину и твердой походкой пошла навстречу людям, которые в изумлении стояли поодаль. А Карим, покраснев, произнес, едва повернув голову в сторону Жабраила: «Прости, брат, мне не следовало так себя вести».

 

Чеченец в ответ выпалил с горечью: «Это всё неправда про наш народ. Нас просто оболгали, не знаю, кому и для чего это было нужно, но мы тоже жертвы обстоятельства. Когда-нибудь истина все равно откроется, а пока нам остается только ждать».

 

Вспомнив эту историю, мужчина светло улыбнулся своим воспоминаниям.

 

– С каким бесстрашием бросалась ты на защиту нашего народа, поднимая дух и вселяя веру в каждого из нас, моя святая ажека! А как спокойно и безмятежно засыпала Зайнапка на твоих натруженных руках! Спасибо тебе за все, ангел мой!

 

Жабраил еще долго что-то шептал про себя. Следователь не мешал ему, понимая, что тот должен пережить эти тягостные минуты потери.

 

Когда наутро мужчины сошли на станции Аманкарагай, их уже встречали Селим с Зайнап, Гульнара Калиевна и Жайна, дочь Батимы апай. Подойдя в первую очередь к ней, Жабраил выразил соболезнование, затем поздоровался с Гульнарой Калиевной, которую ему представил Селим, и только после этого обнял своих детей, о которых мечтал все эти три года напролет.

 

В чеченских семьях не принято выставлять напоказ чувства друг к другу – об этом знает только любящее сердце. Именно поэтому дети так терпеливо ждали своего часа, чтобы броситься в объятия отца. Селим сурово, по-мужски обнял отца, а Зайнап приникла к нему с такой нежностью, что, кажется, вся растворилась в нем. Все обиды, лишения и страхи, унижения и боль отступили. Зайнап вдруг поняла, что для нее наступила другая жизнь, счастливая и радостная. И от всего этого так светло и радостно сделалось на душе, что хотелось плакать. И когда отец прижал ее к груди, она поцеловала его несколько раз, а потом тихо прошептала на ухо:

 

– Правда, жаль, папа, что ажеки нет с нами?

 

– Конечно, девочка моя! Очень жаль! Но мы ведь не будем никому показывать, как нам больно? – ответил он вопросом на вопрос.

 

– Нет, не будем! – согласилась девочка.

 

 

 

 

 

* * *

 

Жизнь постепенно налаживалась. Дети больше не воспитывались в детском доме. Семья воссоединилась. Отец устроился на работу кузнецом, получал постоянную зарплату, что позволило ему содержать детей. Жили они пока в комнате своей ажеки, но директор совхоза обещал к весне решить вопрос с квартирой. Селим с Зайнап пошли в новую поселковую школу в 7-й и 10-й классы.

 

Иногда парень заходил к отцу на работу, стараясь хоть чем-то помочь ему по хозяйству: порядок навести, мусор прибрать, принести что-нибудь перекусить. Однажды даже решился ближе познакомиться с отцовским ремеслом.

 

– А скажи, дада, что это за профессия такая – кузнец? Ты ведь уже три года проработал в кузне. Это что, все нужно выполнять вручную? – спросил сын, разглядывая в мастерской готовые изделия ручной ковки: ворота, заборы, оградки и даже фрагменты кованой мебели.

 

– Ну, это смотря какой профиль работы у мастера, – ответил отец.

 

Ему нравилось говорить с сыном, как со взрослым. И его заинтересованность профессией тоже нравилась.

 

– Ну, вот смотри: кто-то занимается штамповкой, кто-то – ручной ковкой, а есть кузнецы, которые работают только с драгоценными металлами. Хотя для любого специалиста, работающего в этой сфере, главным рабочим материалом считается железо, чугун, сталь, бронза, свинец. Кузнец производит ручную обработку металла, иначе говоря, ковку.

 

– Вот здорово! – восхитился юноша. – И как это у тебя такая красота получается? Ты что, сам всему выучился или кто-то обучал?

 

– Да нет, конечно. Кое-чему научился с помощью книг. Там, в лагере, хорошая библиотека была. Ну, а так, общие основы мастерства прошел еще на Кавказе – отцу своему помогал. Между прочим, с 14 лет был у него молотобойцем.

 

– Да? – удивился сын.– А молотобоец – это кто? Он что должен делать?

 

– Это человек с хорошо развитой мускулатурой, – хитро улыбнулся отец.

 

Селим с удивлением посмотрел на него.

 

– Как это?

 

– А вот так. Он ведь весь день работает кувалдой. Вон там, в углу, видишь, стоит большой молот? Так вот это и есть кувалда. Попробуй, подними!

 

Парень подошел к орудию труда, осмотрел его пристально. Оба конца кувалды – плоские. Рукоятка выполнена из древесины. Попробовал поднять – тяжелая. Но сдаваться нельзя. Напрягся и поднял. Отец засмеялся.

 

– Что, тяжелая штука? Вес, между прочим, 8 килограммов, но бывает и меньше, в зависимости от того, что мастерит кузнец. Кстати, вес можно уменьшить за счет рукоятки, если изготовить ее из легкой и прочной рябины. Это тем более необходимо, потому что основная работа молотобойца – в течение всего дня поднимать и опускать кувалду. Если учесть, что на это уходит по 6-8 часов в день, то невольно разовьешь все мускулы рук, спины, плеч – хорошая физическая подготовка, хотя и не из легких.

 

Глаза Селима загорелись.

 

– Дада, а у тебя ведь нет молотобойца? Может быть, ты возьмешь меня? А что, я ведь крепкий, рослый, и мне уже 16 лет.

 

Отец пристально посмотрел на сына. Конечно, он уже не тот подросток, который когда-то едва поднимал ведро глины, но все же еще совсем мальчишка, а с такой работой не любой мужчина справится. С другой стороны, профессия нужная, мужская и парню всегда пригодится. Сын поспешил перебить размышления отца:

 

– Бери, прошу тебя, я не подведу.

 

– А как же школа, ведь выпускной класс?

 

– Да окончу я ее, вот только переведусь на вечернее обучение!

 

Отец стоял в глубокой задумчивости.

 

– Вот видишь, до чего мы с тобой дошли? Была бы мама жива, она бы нам даже думать на эту тему запретила. Сама бы работала не покладая рук, но сына своего обременять непосильным трудом не стала.

 

– Ой, папа, она ведь женщина, а женщине всегда дети малышами кажутся, даже если им сорок лет.

 

Отец, услышав неожиданные умозаключения сына, покачал головой:

 

– И когда ты успел постичь эту жизненную философию? Ведь когда мама умерла, тебе было всего восемь лет. Что помнишь ты из той счастливой жизни, мальчик мой? Маму-то хоть помнишь?

 

Селим отвернулся к стене при этих словах, чтобы не показывать слез, которые текли по его щекам.

 

Помнил ли он свою маму? Он думал о ней в детском доме, когда пытался из Зайнапки «сделать человека». Как ему тогда не хватало ее совета и добрых слов! Боясь что-то упустить в воспитании своей сестренки, он был так суров с ней, забывая, что она маленькая девочка, которой нужна ласка. Он мыл ей голову, заплетал косички, чтобы ее, как и других детей, не остригли наголо, отдавал свои лакомства, которые иногда входили в рацион питания, – пряники, печенье, карамельки, а иногда и компот, какао. Носил на руках, но при этом почти никогда не говорил ей ласковых слов.

 

В самые трудные моменты, когда ему недоставало «педагогической мудрости», он успокаивал себя тем, что когда девочка вырастет, то сама все поймет. А ночами часто разговаривал с мамой, прося у нее совета и твердя, словно заклинание: «Не дай мне, мамочка, допустить ошибку. Мне нельзя проглядеть Зайнапку, иначе что же я потом отцу скажу, как ей самой в глаза смотреть буду? Помоги, мамочка, научи, подскажи, как сделать из нее человека!» И столько отчаяния и боли было в его словах, что, наверное, мама не могла такое не услышать!

 

Отец, поняв причину нависшей тишины, подошел к сыну, обнял его и сказал:

 

– А знаешь, мне тоже ее не хватает. Очень. Она была такой любящей и незаменимой, что я до сих пор не могу смотреть ни на одну другую женщину, словно весь свет сошелся в одном ее образе.

 

В глазах отца застыло такое откровенное одиночество, что Селиму самому захотелось завыть волком, чтобы заглушить всю его боль и страдания.

 

Зная, что на такие темы отец с сыном никогда не разговаривают, он оценил эти мгновения откровений, поняв, что сейчас они оба доверили друг другу что-то очень важное, что хранилось в самых дальних тайниках души.

 

Это был разговор друзей, может быть, самый главный и единственный в жизни.

 

С этого момента у них появилась общая тайна, еще более сблизившая их. Однако больше к этому разговору они никогда не возвращались. Но отец взял сына к себе на работу – вначале учеником, а затем и молотобойцем. Еще через год парень окончил вечернюю школу, но поступать в институт отказался, хотя и успевал в учебе.

 

– Мы должны Зайнап в люди вывести, – ответил он отцу на вопрос, куда думает поступать учиться дальше. – Я мужчина и всегда смогу найти себе работу. Так что без куска хлеба не останусь, да и тебя с сестренкой прокормлю – не маленький уже. У меня есть дела поважнее института.

 

«Эта мысль, похоже, никогда не покинет его», – подумал отец, собираясь на работу, а вслух произнес:

 

– Так-то оно так, однако образование еще никому не помешало.

 

 

 

 

 

* * *

 

А у Зайнап, между тем, все более отчетливо проявлялся талант литератора. Она писала стихи и статьи для школьной стенгазеты, а иногда даже публиковалась в республиканских изданиях. Все ее школьные сочинения были предметом особой гордости педагогов. Классный руководитель, Зоя Игоревна Есина, она же учитель русского языка и литературы, неоднократно обращала внимание отца на то, что у девочки несомненный талант и ей бы надо поступать в литературный институт имени Горького. Но для этого необходимо было ехать в Москву, а тех денег, что получал Жабраил вместе с сыном, едва хватало на самое необходимое. Хотя даже в такой ситуации они умудрились большую часть откладывать на дальнейшее образование Зайнап, которая в этом году пошла в 9-й класс.

 

Однако отпускать девочку одну так далеко мужчины не хотели – мало ли что могло случиться. А потому учеба в Москве оставалась просто красивой мечтой. Отец вообще не считал труд литератора профессией, которая способна прокормить семью. Он был уверен, что дочери следует настроить себя на поступление в медицинский вуз. И хотя учиться там придется на три года дольше, зато это серьезная и почитаемая профессия. Тем более, девочка имела некоторое представление о ней, помогая Марии Петровне в медпункте, который был в их детском доме. Видя, как все это не нравится ей самой, брат пытался утешить свою любимую сестренку простым выходом из данной ситуации.

 

– И что ты так переживаешь? Совсем ведь не обязательно поступать в литературный институт, можно учиться и в педагогическом на филологическом факультете. Там, кстати, словесности еще лучше обучают. Зато по окончании хочешь – работай учителем в школе, а хочешь – и в газете. Главное, чтобы талант был да желание.

 

Но отец настаивал на том, что это не профессия – сочинять стихи или писать книги. Лечить людей – вот труд, достойный уважения.

 

– Хотя, я думаю, что у тебя и это неплохо получится, ты ведь целеустремленный и ответственный человек, а это уже полдела. На этот случай я хочу дать тебе свой наказ.

 

– Наказ? – удивилась дочь. – Я еще и школу-то не окончила, в институт не поступила, а ты мне наказ хочешь дать, как будто бы я уже готовый специалист.

 

– Ну, подумаешь, не сегодня, так завтра станешь им. Вон Селим дает тебе дельный совет, следуй ему, и все остальное приложится.

 

Девушка залилась звонким смехом, подобным звуку серебряного колокольчика.

 

– Ой, дада, ты думаешь, все институты открыли двери и ждут именно меня, и даже плакаты персонально для твоей дочери развесили «Добро пожаловать!»? Так, что ли?

 

– Ну, пусть не совсем так, не стоит преувеличивать, однако и принижать самооценку не следует. А ты вот выслушай, что я тебе скажу, – лицо отца стало серьезным. – Помнишь, когда-то давно я рассказывал вам о том, как в трудные для нашего народа годы казахи разделили с нами родину, как они протянули нам руку помощи, делились с нами последним куском хлеба, чтобы мы выжили? Ты ведь ажеку нашу не забыла и то, как после ее смерти мы жили в ее комнате?

 

– Нет, конечно, – взволнованно произнесла Зайнап. – Разве ее можно забыть? Я даже помню, какими мягкими и ласковыми были ее руки. И баурсаки тоже помню.

 

– А я помню, как она наказывала нам не терять друг друга. И еще помню посылки, которые несколько раз приходили от нее – со сладостями и вязаными вещами, – подхватил Селим.

 

– А вот мне она вернула веру в людей. А как она защищала нас, когда кто-нибудь пытался оскорбить или унизить! Да, великим человеком была наша ажека, – задумчиво произнес отец и тихо добавил, – а следователь Ибраев...

 

– А Гульнара Калиевна, – подхватила Зайнап.

 

– А Полина Романовна и тетя Маша из детского дома, ведь они постоянно подкармливали нас, лечили, разговаривали с нами, чтобы только мы не озлобились, выдержали и остались людьми в этих нечеловеческих условиях, – с болью произнес Селим, вспомнив, как отчаянно он боролся за свою сестренку, сколько раз приходил в синяках, как плакал по ночам в подушку от жалости к своей малышке, боясь лишний раз проявить свою нежность, чтобы, не дай Аллах, не испортить ее своей любовью.

 

Выговорившись, выстрадав и вспомнив все лишения своей жизни, они притихли, каждый думая о своем. В комнате воцарилась тишина, которую прерывали всхлипывания Зайнап. Она плакала по безвременно ушедшей из жизни матери, которая надорвалась от непосильной работы, по своему утраченному детству, по безрадостному существованию отца. За окном, в унисон их настроению, шел проливной дождь, словно оплакивая исковерканные судьбы без вины виноватых жертв политического произвола, живых и мертвых, вернувшихся в родные края или принявших эту землю как свою вторую родину. Неловкую паузу прервал отец.

 

– Вот я и хочу, чтобы ты, Зайнап, если уж действительно решила избрать для себя литературное творчество, рассказала всему народу о казахах, их культуре и традициях, человеколюбии, о том, как они помогли нашему народу выжить. Нашла слова благодарности от имени всех вайнахов. Считай это моим наказом или своим дочерним долгом.

 

Зайнап растерянно посмотрела на отца и подумала: «Готова ли я к такой миссии?» Он встретил этот взгляд светлой улыбкой.

 

– Ничего, дорогая моя, это ведь добрая миссия, а ее всегда приятно исполнять. Да и Всевышний Аллах дарует нам силы для добрых дел. Помнишь: «Ты сделай возможное, а невозможное Я сделаю Сам»?

 

«Да, – подумал с тревогой Селим, – не много ли мы требуем от нашей малышки? Я со своим «быть человеком», отец – с аманатом, а она ведь совсем ещё ребенок». Но вслух эти мысли не произнес. И к этому разговору они больше уже никогда не вернутся. А что возвращаться? Один сказал, другой услышал, осталось только исполнить, а для этого у Зайнап целая жизнь впереди.

 

 

 

 

 

* * *

 

Сегодня в Аманкарагае большой праздник – День образования поселка. По этому случаю специально готовится настоящее торжество. Ожидается также приезд высокого начальства из области. Будет большой национальный праздник Алтыбакан с участием художественной самодеятельности, будут спортивные состязания, конные скачки, конечно, праздничный дастархан. Все жители поселка, покинув свои жилища, высыпали на улицы. Одни заняты уборкой территории, другие – подготовкой концертной программы и оформлением сцены, а третьи проводят время на репетициях и тренировках. Кругом звучит музыка, раздается задорный смех.

 

Жабраил с сыном – чуть свет – в кузнице. Отец сдает вечером художественной комиссии кованую изгородь в центральном сквере. Селим волнуется не меньше автора. Он ведь тоже причастен – как-никак, молотобоец, человек, воплощающий мысли мастера. Изгородь получилась на славу. Легкая и изящная, несмотря на металлическую ковку. Украшенная строгим геометрическим рисунком и какими-то замысловатыми узорами с закругленными пиками, она напоминает стиль средневековых ограждений. Но особую изысканность ей придает сочетание с другими металлами, камнем и деревом. Словом, это не просто средство охраны территории, но и важнейший элемент ландшафтного дизайна. Отец по нескольку раз осматривает каждую деталь. Вот в самом центре ажурный романтический рисунок, не загораживающий обзор, а в этих четких фигурах – само изящество и красота. Он то отходит на дальнее расстояние, то снова приближается, что-то шепча себе в усы и довольно причмокивая. И вот, наконец, взмахнув руками, точно дирижер, произносит:

 

– Все, работа закончена!

 

По всему видно, что отец доволен. Он подходит к сыну, протягивает ему руку для поздравления и произносит слова благодарности, как учитель ученику:

 

– Вы славно поработали, молодой человек, я благодарю вас за труд и чувство прекрасного. Из вас получится настоящий мастер. Ну, а теперь можно ехать на установку этого шедевра!

 

И он, с удовольствием потирая руки, направился к выходу. Сын, пожалуй, еще никогда не видел отца таким счастливым.

 

Время на часах отсчитывает начало десятого…

 

 

 

 

 

* * *

 

Отец и сын Дагаевы, хотя и пытаются убедить себя в том, что предстоящее событие – просто череда обычных дел и повода для волнения нет и быть не может, все же встревожены значимостью момента, точно школьники перед выпускными экзаменами. Особенно Селим, который никак не может поверить, что им удалось выполнить эту работу, ведь для него – это первая проба своих сил в жанре прикладного искусства. Поначалу он даже несколько раз просил отца взять, на время выполнения сложного заказа, другого молотобойца, более опытного, но тот настаивал на своем.

 

– Это почему еще? Разве у меня нет своего? Что же я тогда за мастер такой, если не смог воспитать ученика?

 

И вот все трудности позади, и благодарный сын радуется настойчивости своего отца, испытывая гордость за великие муки творчества.

 

– Как это здорово – создавать красоту вокруг себя! – воскликнул юноша.

 

Настроение зашкаливало. Какая-то невероятная сила наполняла собой весь его организм. Хотелось совершить нечто безумное, великое и значимое: раскрыть объятия, чтобы заключить в них целый мир! Подняться на вершину сопки и, расправив руки, точно крылья, взлететь над землей! Разделить боль и радость первого встречного! Что это с ним? Только ли процесс творчества так перевернул его внутренний мир, или есть еще что-то очень важное? Да, повод для этого был очень даже существенный, ведь сегодня на празднике он встретит Джамилю, которая придет со своими подругами. А ему так хотелось увидеть девушку и чтобы она непременно оценила их творчество, ну и, конечно, разглядела душу парня, переживающего чувство первой любви. А может, даже и ответила взаимностью. Ведь ему так нравилась эта гордая и неприступная красавица. И не просто нравилась – он любил ее. Радовался и наслаждался неожиданным счастьем.

 

Находясь в состоянии влюбленности, он жил точно с солнцем в груди, и это внутреннее свечение настолько преобразило юношу, что не заметить перемен было просто невозможно. Великая сила любви возвышала его над всеми жизненными неурядицами, исторгая гимн счастья. И в этом своем упоении он даже подумать не смел, что Джамиля сама давно обратила на него внимание. Вообще, история этой семьи со всеми ее жизненными перипетиями разворачивалась на глазах у всего поселка, и поэтому никого не оставила равнодушным. Все чеченцы и ингуши прошли через большие испытания, будучи высланными со своей исторической родины, всем пришлось начинать жизнь сначала, но даже при такой ситуации судьба Дагаевых заставляла содрогнуться многих. Но вот что удивительно: их не покинуло жизнелюбие, не разочаровали друзья, они остались такими же светлыми и добросердечными. И для многих семей их жизнестойкость стала примером для подражания. А Селим, к тому же, был так хорош собой, что тронул сердца многих девушек поселка. Было ли в их числе и сердце неприступной Джамили, мы не знаем, как, впрочем, не знал и он сам. И именно поэтому так волновался сегодня, предвкушая желанную встречу.

 

В сквере было многолюдно. Все восхищенно разглядывали новенькую изгородь ручной ковки, которая мгновенно превратила старый заброшенный сквер в величественный сад, окутанный тайной вечерних сумерек и светом уличных фонарей. Жабраил отвечал на вопросы журналистов, а Селим рассказывал о том, как между молотом и наковальней рождаются подлинные произведения искусства. Было в его словах что-то пафосное и величественное, но это вовсе не от собственной значимости, а от того возвышенного состояния, в котором он пребывал от предвкушения встречи с Джамилей. И вдруг взгляд его выхватил из толпы фигуру отца, который, медленно оседая наземь, беспомощно пытался зацепиться руками за дерево. Поняв, что с ним что-то произошло, Селим бросился в его сторону. Он вовремя успел подхватить его на руки, иначе тот бы непременно упал на глазах удивленной публики, не успевшей сообразить, что это было.

 

– Отец, отец! – испуганно тряс парень беспомощное тело мужчины. – Что случилось? Кто-нибудь, помогите! Скорую, срочно!

 

Но из толпы уже несколько человек бежали, чтобы вызвать машину скорой помощи. Откуда-то из темноты появились перепуганные Зайнап с Джамилей и Гульсарой. Они бросились к Селиму.

 

– Папочка, – разрывая тишину, закричала Зайнап во весь голос. – Очнись, что с тобой? Скажи, брат, он ведь не умер? Нет? Скажи правду, почему ты молчишь?

 

Только после этих слов Селим смог взять себя в руки и, поняв, как сильно напугана сестренка, произнести:

 

– Нет, конечно, Зайнап. Не волнуйся, он просто потерял сознание. Сейчас врач приедет и поможет ему.

 

И, увидев Джамилю, попросил девушку:

 

– Пожалуйста, Джамиля, успокой ее, а лучше уведи подальше отсюда, пока все не образуется.

 

Девушка бросилась выполнять поручение Селима. А к Жабраилу уже спешили врачи. Они оказали ему первую помощь, а потом попросили парней, хлопотавших возле больного, погрузить его на носилки и отнести в машину для отправки в больницу. Вместе с врачами отца сопровождали Селим и Зайнап, наотрез отказавшаяся остаться с Джамилей, беспокоясь за судьбу своего отца. Так завершился этот день, суливший поначалу такие радужные перспективы.

 

И пошли мучительные месяцы борьбы за жизнь отца, полные тревог и разочарований, когда один день дарует надежду, а другой отнимает ее последние проблески. Врачи полностью связывали заболевание Жабраила с его профессиональной деятельностью. За семь лет работы в кузнице он практически разрушил свой организм регулярными ожогами, падением зрения, радикулитом, хроническим кашлем. На самом деле причиной всему была не только работа в кузнице, но и еще долгие годы тяжелого физического труда, недоедание, недосыпание и полное нервное истощение. Сказалась и сама дорога во время переселения с Северного Кавказа в бесконечные казахстанские степи, и незаслуженные наказания в лагере. Словом, причин было много, а следствие одно: в маленькой поселковой больнице на видавшей виды кровати умирал человек и никто не был в состоянии вернуть его к жизни. Селим оббивал пороги городских медицинских учреждений, городского исполкома, умолял, жаловался, взывал к состраданию – все напрасно. Зная, что жить ему оставались считанные дни, Жабраил попросил врачей, чтобы его выписали домой. Те не заставили себя долго ждать, понимая, что ему уже все равно не помочь, а у мужчины еще немало дел, которые следует завершить напоследок. Да и лишняя смертность показателей не улучшала.

 

Дома он первым делом начал разговор с детьми. Долгий и обстоятельный.

 

– Дорогие мои дети: ты – сын Селим, и ты – дочь Зайнап! Выслушайте меня внимательно, без слез и боли, так, чтобы каждое слово запомнилось. Поверьте, мне очень хотелось бы еще хоть немного побыть с вами, чтобы поставить вас на ноги. Ведь это мой долг – дать вам образование, одного – женить, другую – замуж выдать, оставить наследство, – говорил он, тяжело дыша и едва подбирая слова. – Не вышло. Но на все воля Аллаха. Ему видней, кого и когда призвать к себе. Я не ропщу, принимая все с благодарностью. И вас прошу не плакать и не сопротивляться.

 

Мы должны прожить остаток дней вместе и с радостью, чтобы вам было что вспомнить после моего ухода. А еще завершить ряд дел, которые остались незаконченными. У меня временами случаются провалы в памяти, но когда я в полном сознании, вы должны записывать все, что я говорю вам. Перво-наперво, запомните, что мы – чеченцы из рода Гой, поселения Гехи. В нашем роду никогда не было смешанных браков, трусливых джигитов и порочных девушек. Честь и достоинство нации всегда ставились выше всех привилегий.

 

Дружба – это великий дар Всевышнего, ею следует дорожить как собственной жизнью. Гость – самый уважаемый человек, находясь в твоем доме, он не просто имеет право на кров и пищу, но и на защиту в случае опасности. Об этом помните всегда!

 

Увидев, что Зайнап все-таки плачет, отец обратился к ней:

 

– В чем дело, моя дорогая девочка? Разве есть что-то противоестественное в том, что родители уходят, а дети провожают их в последний путь? Тяжело – это когда наоборот. Я благодарю Аллаха за то, что, несмотря на все трудности жизни, которые познал, это горе обошло меня стороной.

 

После этих слов речь его стала прерываться, и он, махнув рукой, провалился в беспокойный сон, во время которого постоянно вздрагивал, произносил какие-то бессвязные слова, метался на подушке.

 

Вечером Жабраила пришел навестить его давний друг Бекхан, который очень долго о чем-то говорил с ним за закрытой дверью. Зайнап рада была гостю, видя, что отец доволен тем, как она приготовила угощение, и даже сам старался что-то съесть за ужином. О чем они говорили, дети не знали, но по тому, как из комнаты доносился громкий смех Бекхана и слабый – отца, они с радостью отметили, что отцу полегчало. И уже одно это позволяло им надеяться на лучшее, строя свои самые счастливые планы, в которых они все вместе, и отец – здоровый и крепкий, как и прежде.

 

– Да, Бекхан, своими разговорами ты вновь вернул меня к жизни. Однако поговорим о нашем главном деле. Я тут потихоньку выведал у Зайнапки, что Селим наш страдает по Джамиле, дочери Рамзана. Да и меня она часто навещала в больнице, помогала, приносила передачи. Хорошая девушка, ничего не скажешь. Семья достойная, братья работящие. Вот я и подумал: а не послать ли нам на неделе сватов к ним в дом? Тем более, что с ее отцом мы давно друг друга знаем. Да и он, наверное, о моей болезни слышал. Понимает, что нет у меня времени на долгое сватовство. Хотелось бы уйти, как говорится, в мир иной со спокойною душой. Дом есть, все необходимое – тоже. Конечно, не нажил я богатства, зато детей хороших оставляю и имя доброе, а остальное они и сами наживут.

 

Бекхан во время всего разговора кивал головой, давая понять, что согласен с рассуждениями друга.

 

– Ты прав, Жабраил, чего тянуть? Парень вырос, девчонка есть, что мешает свадьбе? Я вот завтра кое с кем переговорю, а затем и к невесте сватов направим. А за деньги ты не волнуйся: чего не хватит – сами соберем, да и колхоз, я думаю, тоже в стороне не останется. Все будет хорошо, брат, не переживай! Если надо, мы еще и тебя женим!

 

И мужчины громко рассмеялись.

 

 

 

 

 

* * *

 

Зайнап готовилась к выпускному вечеру, до которого оставалось чуть больше месяца. Ей было поручено исполнить стихи собственного сочинения для первоклашек, а потом принять участие в школьном концерте во время выпускного вечера. И хотя настроение у нее было далеко не праздничным, но жизнь продолжалась, и она не имела права своими проблемами портить праздник одноклассникам. А потому, сидя за партой, писала стихи, которые были такими же грустными, как и ее настроение.

 

 

 

Мы скоро вас покинем, малыши,

Уйдем своей дорогой в люди.

А на прощанье пожелаем от души

Счастливых школьных будней.

Пройдут года, окончите вы школу.

Уйдете за ее порог.

И это будет скоро, очень скоро.

Счастливых мыслей, малыши,

Больших дорог…

 

 

 

Каждая строчка казалась ей прощанием отца со своими детьми. Губы шептали новые, идущие от сердца и переложенные по ходу чтения слова расставания.

 

 

 

Я скоро вас покину, малыши,

Уйду туда, откуда нет возврата.

Ты, сын, дела мои все доверши,

И пусть Зайнап опорой будет брату!

 

В этих словах столько невысказанной тоски, что сердце Зайнап просто разрывается от боли.

 

Их проницательная учительница, сопереживая девочке, незаметно шепчет ей на ухо:

 

– Постарайся, не привлекая внимания, выйти из класса. Пусть все подумают, что я отправила тебя по делам. И, пожалуйста, успокойся, дорогая! Помни мудрость: «Все проходит. Пройдет и это».

 

– Спасибо, – благодарит Зайнап учительницу и выходит на улицу.

 

Буйствует весенняя природа. Пришкольный участок пуст, но, несмотря на это, хранит следы ухоженного сада и четко спланированного опытного поля.

 

Глядя на то, как все радуется жизни, Зайнап в задумчивости опускается на стоящую рядом лавочку. И снова приходят и не отступают воспоминания.

 

Мысли смешались в голове: «Что делать, как быть? Неужели ничем нельзя помочь отцу? А может быть, нужна консультация знахарки или какие лечебные травы?»

 

– О Всевышний Аллах! – подняв голову к небу, взывает она о помощи, – Пожалуйста, не оставь нас Своей милостью! Не забирай нашего отца к Себе! Поверь, нам не справиться одним!

 

Голова кружится от всех проблем, которые разом навалились на них с братом. И нет решений – одни вопросы.

 

За те полчаса, что она находится на улице, пытаясь справиться с собой, девушка успела столько всего передумать, что вместо облегчения пришло понимание того, что это их жизнь и нужно по-прежнему учиться преодолевать препятствия.

 

Та короткая передышка, которая выпала на их долю, когда они были все вместе и счастье гостило в их доме, закончилась. Нужно научиться сдерживать свои желания, обходиться минимумом и во всем помогать Селиму.

 

Так что и на выпускной вечер она, скорее всего, не пойдет. Просить деньги у отца или брата в такой момент – вообще последнее дело. И так проблем предостаточно. Так что остается одно – сослаться на то, что она плохо себя чувствует. Стихи можно раздать девчонкам, они прочтут. А если сделать это заранее, то еще и выучат наизусть, а она позанимается с ними над дикцией. Аттестат…

 

Его бы, конечно, нужно было получить сразу, иначе придется писать объяснительную. Хотя, какая разница, объяснительную так объяснительную. Никто ведь, в самом деле, не лишит ее того, что принадлежит ей по праву. Днем раньше или днем позже, она все равно его получит.

 

Вечером к отцу снова приходил Бекхан, а затем и родители Джамили – Рамзан и Седа, с уважаемыми во всем поселке аксакалами Айтпаем, Ризваном и Андарбеком, а также двумя женщинами – Фатимой и Куралай. Конечно, все хорошо знали чеченские законы, но Жабраил был так болен, что они посчитали уместным навестить его и высказать свое согласие на брак.

 

Увидев их, мужчина приподнялся на кровати, но они тотчас же остановили его, прося остаться в удобном положении.

 

Он пошутил:

 

– Более неудобного положения я еще никогда в своей жизни не испытывал. Не так должен был бы я встретить столь дорогих мне людей, но вот случилось то, что выше моих сил. Ради Аллаха, простите! Входите в дом, где вам рады, будьте в нем самыми дорогими гостями! Зайнап, поторопись уважить почтенных людей.

 

Стол для мужчин накрыли прямо в спальне, чтобы не беспокоить хозяина, хотя тот и настаивал, чтобы ему помогли перебраться в зал, где и подобает встречать гостей, но мужчины были непреклонны.

 

Женщинам, по чеченской традиции, накрыли такой же праздничный дастархан прямо на кухне. Зайнап, давно уже ожидавшая этой встречи, приготовилась, как и подобает радушной хозяйке, ко всему заранее, стараясь учесть все до мелочей. В этом ей помогали две девушки – соседки Хеда и Макка.

 

Селима в этот вечер дома не было: зная о готовящемся визите, он специально задержался в кузнице, отпустив пораньше своего молодого помощника. Он теперь в кузнице был за главного, а молотобойцем стал молодой и крепкий Жаксылык, который с первых дней проявлял большой интерес к новой профессии и поражал Селима своим умением ковать подковы для лошадей. Хотя, что тут удивительного? Он вырос в степи, где, как любит говорить его сестра, привыкшая все рифмовать, конь да ветер – спутники навеки.

 

Мужчин обслуживал Увайс, молодой парень, который всегда старался оказать Зайнап всяческие знаки внимания, но она относилась к нему со свойственной вайнахской девушке сдержанностью и почтением. После ужина и молитвы зашел разговор о молодых. Его начал Андарбек, самый старший из гостей.

 

– Жабраил, – произнес он, – мы с Ризваном, Айтпаем и Микаилом выполнили твою просьбу, посетили дом Рамзана и передали ему твое желание видеть Джамилю, его дочь, невесткой в твоем доме. Он, выслушав нас, дал согласие на этот брак. Понимая, что откладывать свадьбу на долгий срок в подобной ситуации нельзя, твои будущие родственники сами предложили нам эту встречу. Теперь вы должны обговорить условия, назначить день и готовиться к празднику, если, конечно, сами не пожелаете что-то изменить в предварительной договоренности.

 

Разговор подхватил Рамзан.

 

– Жабраил, наши семьи не один год живут рядом. Дети дружат, мы делим общие беды и радости. Я хорошо помню мать Селима – добрейшей души женщину. Жаль, не дожила до этого дня, думаю, она была бы рада за наших детей.

 

– Да, – печально произнес Жабраил, – это истинная правда! Для любой матери этот день самый счастливый. Что поделаешь, видать, не судьба. Пусть дети увидят то, что не увидела она. Дала декъал дойла и шиъ! Дала барт цхьаъ бойла цера! Пусть их счастье длится дольше, чем их беды!

 

– Амин! – подхватили мужчины.

 

– Значит, ты не против, Рамзан? Ты хорошо подумал? – продолжал Жабраил. – Ведь, исходя из того положения, в котором я сейчас нахожусь, ты не просто зятя в дом берешь, но и дочку. Зайнап ведь тоже останется на твое попечительство. Как ты смотришь на это?

 

– А так и смотрю, сват: где две дочки, там и третья не лишняя. А твои дети давно уже самостоятельны. Породниться с вами – для всех нас большая честь и удача. Так что давай обговаривать дату. Хоть нам и дорог каждый день дочери в кругу семьи, но я все понимаю и сам предлагаю назначить ее на следующее воскресенье. У нас в запасе десять дней, думаю, все успеем.

 

Жабраил с благодарностью посмотрел на Рамзана. Он знал, что в подобном случае на подготовку может уйти и полгода, и даже больше. Значит, его новый родственник проявил понимание. Ему захотелось, чтобы у молодых состоялась свадьба и чтобы отец на ней присутствовал. Все радостно закивали головами. Затем пригласили мать и передали ей свое решение. Седа ничуть не удивилась спешности событий, ей всегда нравилась семья Дагаевых и сам Селим тоже. А как женщина и мать она была рада хоть чем-то скрасить последние дни Жабраила. «И так ничего хорошего в жизни увидеть не успел, – подумала Седа, – так пусть хоть порадуется счастью сына. А уж Зайнап мы теперь одну не оставим. И замуж выдадим, и с учебой поможем». И она нежно обняла стоящую в дверях растерянную девушку.

 

– Не волнуйся, душа моя, все у нас будет хорошо, – прошептала женщина.

 

Вечером, когда гости разошлись, пришел Селим. Зайнап выпалила ему все еще с порога. Так что, когда отец позвал его, чтобы передать свою волю, парень все знал, а потому вошел в комнату с сияющими глазами. Зайнап, глядя на брата, подумала: «И отчего это горе можно спрятать на дне души, а счастье – нет? Оно просто сияет в глазах, точно звезды в небе». Но это был скорее риторический вопрос…

 

Сегодня воскресенье, выходной. До свадьбы осталось семь дней.

 

Отцу становится все хуже. Он почти ничего не ест. Весь исхудал и говорит с большим трудом, но по-прежнему приглашает детей, чтобы продолжить свои наставления.

 

Они берут тетради, ручки и, слушая отца, тщательно записывают все, что он им говорит.

 

Зайнап назвала эти тетради «Прощальными письмами отца». Она верила, что однажды напишет обо всем этом.

 

Гульнара Калиевна, с которой она продолжала дружбу, узнав о письмах, сказала, что это аманат, ее долг перед отцом, который она обязана исполнить, даже если для этого ей понадобится целая жизнь, а Селим отнесся ко всему этому как к последней воле умирающего, которую нельзя не исполнить. А между тем отец продолжал свои откровения.

 

– Завещаю вам никогда не отрываться от своих корней, помня, что истоки ваши на Кавказе. Хранить традиции предков, никогда не осуждать и не отрекаться от родины. Это она может обойтись без нас, а мы без нее потеряем свою принадлежность к великой нации чеченцев. Ингушей не отделять. Мы – одна нация, один народ, дети одной матери. Казахстан – земля, на которой вы родились и которая однажды приняла нас всех, – наша вторая родина. Ее всегда следует любить и защищать ото всех, кто посягнет на ее просторы. Как ни прекрасна жизнь, умереть за Родину – великое счастье каждого человека. Помните: вас только двое на всем белом свете и поэтому вы должны быть вместе, что бы ни случилось…

 

Отец прожил еще десять дней. Ровно столько, чтобы провести свадьбу и успеть подготовиться к похоронам, которые прошли так, как он все сам расписал. Удивительно то, что выплакав столько слез и надорвав свое сердце от боли, Зайнап приняла саму смерть как нечто неизбежное, что должно было последовать за всем этим. Почему? Она знала ответ на этот вопрос, – потому что помогли «Прощальные письма отца», где все было определено, завещано, выстрадано. И сам уход его оказался тихим и несуетным, точно огонь в камине, который, прогорев, оставил тепло, надолго согревающее дом.

Зайнап, сидя перед раскаленной печкой, шептала ему вослед прощальные стихи, идущие из глубины сердца:

Ничто не вечно под луной,

Никто не вечен.

Ушел от нас ты в мир иной

К далеким встречам.

Но наша память никогда

Не станет тленной.

Ты целый мир унес с собой

К весам Вселенной…

 

И все-таки одно приятное событие произошло за это время. Джамиля перешла жить в их дом, и теперь у Зайнап появилась верная подруга, а сам дом с ее приходом будто ожил. Он стал уютным и каким-то приветливым. Радовали глаз всякие мудреные украшения: занавески с рюшами на окнах, накрахмаленная скатерть, новая посуда, умывальник с металлическим шкафчиком, кованая вешалка в прихожей ручной работы, сияющая белизной печь и прочие незначительные предметы быта, которые украшали дом и на которые прежде никто из семьи Дагаевых внимания не обращал. Но отчего-то теперь, когда Джамиля взялась за обустройство жилища, брат с сестрой вдруг почувствовали, что это важно и красиво. И если вначале только из чувства солидарности с новым членом семьи и желания ничем не обидеть девушку, то потом просто потому, что так действительно теплее.

Джамиля любила слово «семейное»: посидим по-семейному, поговорим всей семьей, семейный совет, честь семьи, семейный ужин. Зайнап привыкла к слову «мы», в которое прежде вкладывала понятие «папа, мама, брат и она сама». Потом, когда мамы не стало, слово «мы» все равно означало союз, но уже троих близких людей. А когда папу посадили, они остались с братом вдвоем. Потом они снова были счастливы в своем союзе, пока не умер отец. Словом, родители уходили, а их союз с Селимом оставался неделимым, и поначалу она даже ревновала брата к появившейся в их доме Джамиле, но та сумела быстро и ненавязчиво стать членом семьи, оставив право «мы» за союзом, и все встало на свои места.

 

 

* * *

– Послушай меня, Усман, – обратилась Джамиля к Селиму. – Я буду называть теперь тебя этим именем.

– Вот как? – он изобразил удивление на лице. – Пользуешься личным правом выбора имени для своего мужа? А объяснение этому имени есть? – поинтересовался парень. – Оно, случайно, досталось мне не в наследство от какого-нибудь поклонника?

И он лукаво улыбнулся.

– Нет, конечно. Оно досталось тебе потому, что три султана Османской империи носили имя Селим. Теперь, думаю, настало время восстановить справедливость: пора и Селиму присвоить имя Усмана. Так у нас будет своя империя. Ну и как тебе мое объяснение? – девушка гордо вскинула голову вверх.

– Блестяще! – ответил он. – Лучше и не придумаешь. А Зайнап? Какое имя ты подобрала для нее? – спросил юноша, и сердце его переполнилось глубокой нежностью – он так любил свою сестренку, что вряд ли какое другое имя смог считать достойным ее.

– А Зайнап пусть будет… – Джамиля на минутку задумалась, назвать или нет ему имя, пришедшее ей на ум. – Зайнап пусть будет Умница.

– Ну, да, она у нас и есть умница. Только вот каким образом это связано с именем? – спросил Селим. – Ты ведь наверняка это как-то обосновала, верно?

– Конечно, – ответила девушка, и лицо ее озарила радостная улыбка. – Зайнап – так звали дочь Пророка Мухаммеда и его жены Фатимы. Она была гордостью своего отца, покоряя всех добрым нравом, живым умом и находчивостью, за что люди и прозвали её Умница племени Хашем. Я думаю, это имя вполне достойно нашей девочки.

Селим обнял Джамилю в знак согласия и добавил:

– Только позволь уж тогда и мне обнародовать имя, которым я буду звать тебя.

Девушка насторожилась.

– Не волнуйся, дорогая, это вполне приличное имя. Я буду звать тебя Софи.

И, опережая вопрос, продолжил:

– Почему, спросишь ты. Да потому, что Джамиля в переводе с арабского означает красавица. К тому же это имя блистательной Софи Лорен, которую весь мир признал как эталон красоты. Вот и весь мой расклад.

Джамиля от радости восторженно захлопала в ладоши.

– Какое красивое имя и какой веский аргумент в его защиту. Мне очень нравится, Усман. Спасибо!

А потом, взглянув на часы, обеспокоенно произнесла:

– Что-то наша Умница задерживается. Пора бы ей уже быть дома. Пойду, накрою на стол – время уже к ужину подходит.

И она принялась хлопотать на кухне.

– И это верное решение, – подхватил Селим. – Честно говоря, я давно уже проголодался. Пойду встречу малышку на улице.

– Вот и хорошо, – поддержала его жена. – Пока я управлюсь, и наша Умница придет, как раз всей семьей и поужинаем.

Селим прошел через двор и, оставив калитку открытой, вышел на улицу, ведущую к школе. Вечером поселок всегда был многолюдным. Кто шел на работу, кто – с работы, у одних – свидание, у других – прогулка перед сном. Вот и сегодня все куда-то спешат либо бредут бесцельно. И кругом мамы с детьми. «Какой счастливой была бы ты, мама, если бы дожила до этого времени! – со слезами на глазах подумал Селим. – Но, к сожалению, тебе не дано было видеть ни того, как мы растем, ни того, какие трудности перенести пришлось нам без тебя, ни теперешних важных событий в связи с окончанием школы твоей дочери. А как мне хотелось бы познакомить тебя с твоей невесткой! Я уверен, она бы тебе понравилась. У вас так много общего, от вас от обеих идет свет».

– Ва нана , если бы ты знала, как нам одиноко без тебя! – вслух произнес Селим, глядя на счастливых родителей, ведущих свою дочку-школьницу за руки.

И вдруг он увидел позади них бредущую, словно тень, одинокую фигурку своей Зайнапки. Голова опущена, платьице старенькое, выцветшее и сама она вся какая-то безрадостная и высохшая, будто маленькая старушка. «О Аллах! – с болью подумал он, – что же это такое, почему я раньше не обращал внимания на то, что малышка уже выросла и ее нужно одевать как взрослую девушку?! Коплю деньги на телевизор, а сестренку совсем забросил!» В это самое время Зайнап увидела Селима и бросилась к нему со всех ног. Он обнял ее и произнес:

– Прости, прости, малышка, я так виноват перед тобой, я так мало уделял тебе внимания! Свадьба, похороны отца, переживания и работа отняли у меня все время, которое я должен был посвятить тебе. Но теперь все будет иначе, поверь, моя малышка, и не обижайся. Я все исправлю, все!

Он прижал к себе сестренку, а она вдруг расплакалась, как когда-то в детском доме! И совсем не потому, что обижалась на него все это время или считала его виноватым, нет. Она плакала от счастья. Ей так не хватало его тепла, ведь он был для нее всем – и отцом, и матерью, и братом, и самым верным другом.

Так они и пришли домой, в обнимку. Джамиле хватило беглого взгляда, чтобы понять, что ее Умничка плакала и что муж расстроен, но она сделала вид, что ничего не заметила, и как ни в чем не бывало привычно позвала их к ужину. За что оба были ей безмерно благодарны.

Наутро, едва проснувшись, пока еще Зайнап спала, Селим решил поговорить с женой.

– Не могла бы ты, Софи, перебрать гардероб Зайнап, чтобы посмотреть, чего ей не хватает из одежды?

– А что его перебирать? Я и так знаю, что у нее ничего нет. Ей вообще нужно его полностью обновить. Я как раз сама хотела с тобой переговорить об этом. Но главное даже не в этом.

– А в чем же? – перебил ее муж.

– В том, что ей срочно нужно платье для выпускного бала. И не какое-нибудь там простенькое, а самое красивое, чтобы она чувствовала в нем себя королевой. Это ведь так важно для каждой девушки! Многое в жизни может повториться, случается даже повторная свадьба или рождение второго ребенка, а вот выпускной школьный бал не повторится никогда. Это своего рода прощание с детством. Усман, знаешь, что я хотела тебе сказать: давай потратим деньги, которые откладываем на телевизор, на нашу малышку?! Все деньги потратим. Туфли купим, еще что-нибудь из вещей. Она ведь училась все годы на отлично, возможно, даже и школу окончит с золотой медалью.

Селим с благодарностью посмотрел на жену.

– Наверное, за все страдания моей сестрички Всевышний послал нам тебя. Ты говоришь, как могла бы сказать только мать. Я очень ценю твою заботу и понимание и хотел бы, чтобы оно было между нами всю жизнь.

Они и не заметили, как на пороге комнаты появилась Зайнап. Сонная, в выцветшем халатике поверх ночной рубашки, она была похожа на взъерошенного воробышка.

– Значит, у нас не будет телевизора? – испуганно спросила она. – Но ведь вы же сами так мечтали о нем! И даже все деньги, которые вам подарили на свадьбе, вложили в эти сбережения, а теперь все хотите потратить на меня. Нет, я не хочу! Мне даже вовсе не хочется идти на этот бал. Подумаешь, радость какая! Пожалуйста, не делайте этого!

– Успокойся, милая моя, – произнес Селим, подойдя к девушке и взяв ее за руку. – Садись-ка вот сюда, – он пододвинул к ней стул, – и послушай, что скажет твой брат. Телевизор у нас обязательно будет. Ну, подождем еще два-три месяца, кстати, к тому времени и очередь подойдет, купим сразу цветной. А вот ты должна быть в этот день на выпускном балу самой красивой. Разве ты не помнишь, чему учил нас отец? – никто и никогда не должен знать о наших трудностях. Мы справимся со всем, поверь мне, малышка! Я вот через год в институт поступлю, а в этом году ты пойдешь на свой журфак. Будешь учиться заочно в Алма-Ате.

– А мне уже и учиться не нужно, я ведь окончила педучилище, так что тоже пойду работать в школу, – заверила Джамиля Зайнап. – Кстати, ты и сама уже сможешь подрабатывать в нашей районной газете, как только поступишь в университет.

– Мне еще туда поступить нужно! – отчаянно прокричала Зайнап. – А вы сейчас хотите деньги потратить.

– Ну, не прямо же сейчас, – произнес Селим.

Зайнап, думая, что ей удалось уговорить брата, счастливо улыбнулась в ответ, а Джамиля недоуменно посмотрела на мужа.

– Сейчас, конечно, ничего не выйдет, а вот часа через три, когда магазины откроются и ателье тоже, мы это сделаем с удовольствием!

После этих слов все, в том числе и выпускница, дружно рассмеялись.

– Ну, в самом деле, девочки, давайте уже будем завтракать, а там соберемся, в райцентр съездим, может, даже в город, оттуда завезем нашу будущую журналистку в школу, а Софи – домой. А я прямиком отправлюсь в кузницу. Как вам мой план, пойдет?

– Пойдет! – дружно прокричали Зайнап и Джамиля.

Однако уже по ходу действия в планы пришлось внести некоторые корректировки, так как ни в школу, ни на работу они не успели. Чтобы заказать платье, пришлось все-таки поехать в город, искать ателье, потом почти два часа времени потратить на выбор ткани, обсуждение фасона, оформление заказа, ну, а дальше, понятно, раз уже и так опоздали, спешить не стали и отправились в магазин, чтобы выбрать туфли. Надо было видеть ту нескончаемую радость в глазах Зайнап при таком обилии туфель!

Селим, поняв, что все самое интересное еще только начинается, любезно предложил девушкам самим заняться выбором обуви, а потом перейти через дорогу, свернуть направо и войти в небольшой уютный ресторанчик, где он и будет их ждать, чтобы всем вместе отдохнуть и поужинать.

– Надеюсь, к тому времени, когда вы разберетесь с покупками, он еще не закроется и у нас появится возможность отведать что-нибудь изысканное. Кстати, говорят, что здесь отличная кухня, – подмигнул им Селим и скрылся за дверью.

Оставшись одни, девушки обошли все витрины, перемерили кучу обуви, смеясь и подшучивая друг над другом. Зайнап, едва только брат скрылся из виду, успела поставить условия своей невестке, сказав, что станет покупать что-то только в том случае, если Джамиля согласится выбрать обувь для себя и Селима: «А то я постоянно испытываю какое-то необъяснимое чувство вины».

Девушка не стала спорить со своей маьрйиша – ей так хотелось, чтобы этот день был похож на сказку, которую они придумали для неё и которая должна была остаться в её памяти на всю жизнь. Час спустя, обвешанные пакетами, счастливые и шумные, они вышли из магазина и направились в ресторан, где их ждал Селим с роскошным ужином.

Сказать по правде, чеченским девушкам не дозволено посещать подобные заведения, но с ними был брат и муж, а в такой ситуации это вполне допустимо.

И все-таки они впервые переступили порог этого уютного заведения, оформленного в романтическом стиле, где горели свечи в массивных канделябрах, звучала музыка, а на столе было такое большое количество блюд, что они даже растерялись: с чего же начать?

Начали с салатов, потом были мясные блюда, на десерт – желе и мороженое, ситро в высоких изящных стаканах.

Видя, как привычно управляются со всем этим обилием продуктов другие посетители, Зайнап попробовала робко предположить, что они здесь уже не первый раз. Селим согласился, сказав, что люди приходят сюда, чтобы отметить праздник, день рождения либо еще какое радостное событие, с друзьями и близкими, в большой или маленькой компании. Джамиля, как всегда, не преминула заверить, что в семейном кругу праздник становится более душевным, а приготовить пищу они и сами могут.

– Конечно, здесь очень красиво и музыка приятная, – добавила она, чтобы не разочаровать мужа, но тот и не думал обижаться.

– Все хорошо в меру. Один раз в жизни каждый человек имеет право на сказку, – резюмировал он.

Зайнап восторженно захлопала в ладоши от радости и произнесла:

– Спасибо вам за этот праздник, я никогда в жизни не была так счастлива, как сегодня! У меня от всех этих покупок, примерок, моделей и прочего просто голова идет кругом! Не знаю, каким будет сам бал, но подготовка к нему была такой красивой, что лучшего я вряд ли уже увижу. Это просто фантастика!

И она, соскочив со стула, подбежала к ним и расцеловала каждого в отдельности.

– Да, это все, конечно, хорошо, – произнесла задумчиво Джамиля, – но как же завтра будем выкручиваться на работе и в школе? Мы ведь сегодня – полные прогульщики.

Брат с сестрой рассмеялись над ее словами.

– Первый раз в жизни, думаю, не большой грех и нам прогулять, тем более с пользой, – беззаботно произнес Селим.

– А мы правду скажем и попросим прощения, – добавила виновница всего этого разгула.

– И это правильно, – привычно поддержал ее брат. – Ведь, как известно, повинную голову меч не сечет.

Потом они долго ехали на автобусе и о чем-то постоянно разговаривали.

До дома добрались, когда уже ночь вступала в свои права и звезды мерцающим куполом висели над головой так низко, что, казалось, если приглядеться, то можно увидеть, как в синем бархате луна нежится, разливая по всему небосводу свой серебристый свет.

Зайнап вознесла руки к небу и восторженно продекламировала зарождающиеся строки, которым еще только предстояло сложиться в стихи:

 

Царство лазури и звезд!

Мир этот сложен и прост.

Тайны его познаю,

Магию – книгу мою!

Она всегда в минуты откровения говорила стихами…

 

 

* * *

Кажется, все их усилия по поводу бального платья увенчались успехом. Джамиля это поняла уже на последней примерке, когда Зайнап вышла из тесной кабинки в примерочный салон, чтобы оглядеть себя в зеркале. Но сегодня, когда ее волосы были уложены в красивую прическу, усыпанную мелкими белыми цветочками, а утонченное бледное лицо обрамляли каштановые локоны, платье не довершало, а создавало образ хрупкой тургеневской девушки. Выполненное из струящегося шелка василькового цвета, с рукавами в три четверти, белым воротничком и перехваченное поясом с белой пряжкой, оно плотно облегало безупречную фигурку Зайнап, уходя длиной в пол и едва касаясь элегантных белых туфелек на высоком каблучке с жемчужной пряжкой. Сама вся такая трепетная и смущенная, Зайнап, казалось, не шла, а парила по залу под музыку школьного вальса. Идущий рядом с ней юноша-одноклассник, с гордостью взирая на своих друзей, был так важен и сосредоточен, будто он сопровождал принцессу на бал. Их пара на правах обладателей золотых медалей открывала шествие выпускников, и, конечно, все внимание было приковано именно к ним. Селим вошел в зал за пару минут до начала парада. Он едва не опоздал и поэтому, пробираясь в первые ряды, волновался, что пропустит самое главное. Но когда услышал музыку и увидел свою малышку во главе парада в таком наряде, то просто обомлел. Он остановился на полпути, не смея отвести глаз от нее, и если бы не появление невесть откуда взявшейся Джамили, он, наверное, так и остался бы стоять на месте. По залу шла нимфа в невесомом голубом платье, с едва заметным румянцем на бледном лице. Увидев его, она улыбнулась той самой светящейся улыбкой, которую он помнил с раннего детства, когда она бежала к нему навстречу, радостная и счастливая, с пылающим солнцем в груди.

– Неужели это ты, моя малышка? Та, которую я лелеял и оберегал от тяжелых ударов судьбы, от обидчиков и дурного влияния, за которую готов был сразиться со всем светом и к которой так часто был излишне суров, боясь избаловать и пропустить что-то важное в воспитании? Это действительно ты, моя Зайнап? Я так долго и так часто твердил тебе: «Ты будешь человеком! Будешь!» А ты страдала, боясь не оправдать моих надежд! Сколько же переживаний доставил я тебе. Прости, девочка! Прости!

И он, отвернувшись от праздничной колонны выпускников, отступил на задний план, чтобы, затерявшись среди людей, справиться с волнением. Стоявшая рядом с ним Джамиля крепко сжала его руку.

– Успокойся, я прошу тебя! Все ведь хорошо. Давай вернемся на место, а то наша Умница почувствует что-то неладное и сбежит с праздника.

– Нет, только не это!

И он сам потянул жену в первый ряд зрителей, чтобы Зайнап могла видеть их. А она и на самом деле разволновалась, увидев, как брат покидает зал, и совсем уж было собралась броситься вслед за ним, но ее удержал Данияр, тот самый парень, что шел с ней в паре.

– Да не переживай ты так, посмотри вон туда, видишь? – и он показал глазами на колонну, у которой стояли Селим и Джамиля. – Они просто отошли подальше, уступив кому-то свое место, зато мило беседуют.

Зайнап успокоилась. Праздник продолжался. А когда дошла очередь до вручения золотых медалей, все как-то сразу оживились. Хотя ничего удивительного, это ведь всегда очень значительное событие в жизни выпускников, да и школы тоже. Два человека из двух десятых классов были удостоены такой высокой чести – Данияр и Зайнап. Для сельской школы – результат более чем хороший, скорее, даже замечательный. Под марш духового оркестра Данияр первым ступает на красную дорожку и уверенной походкой движется в центр зала, где его ждет сам председатель поселкового совета, который, вручив юноше золотую медаль, крепко жмет ему руку. Звучат нескончаемые аплодисменты. Счастливые родители, выкрикивая имя своего сына, скандируют: «Молодец!» Их громогласно поддерживает весь зал. Следующей объявляют Зайнап, но она почему-то вместо красной дорожки направляется прямо в зрительный зал. Все недоуменно смотрят на нее, стремясь проследить за ее маршрутом. Классная руководительница, пытаясь одернуть девочку, кричит ей в след:

– Ты куда, Зайнап? Поверни на красную дорожку!

Но девушка, не обращая ни на кого внимания, подходит к своему брату и, взяв его за руку, проводит по той самой парадной дорожке прямо к председателю поссовета.

– Простите меня, пожалуйста, – виновато произносит она. – Мне бы очень хотелось, чтобы эту золотую медаль Вы вручили моему брату, потому что это он всегда мечтал, чтобы я стала человеком. Он вел меня по жизни к этой победе, поэтому для меня очень важно, чтобы именно ему вручили эту мою первую награду.

Зал взорвался аплодисментами. Историю про то, как брат, будучи сам еще ребенком, постоянно пытался сделать из своей маленькой сестренки человека, знали многие в поселке. Им сопереживали и когда они оказались в детском доме, и когда умер их отец. Но зато сегодня все искренне радовались их успеху.

 

 

* * *

Зайнап поступила на факультет журналистики Казахского Государственного университета на заочное обучение и устроилась на работу в районную газету. Целыми днями она пропадала в поле, готовя репортажи о трудовых буднях хлеборобов и животноводов. В редакцию забегала только, чтобы сдать готовый материал или получить новое задание. Джамиля, проработав пять месяцев в школе, ушла в декрет и готовилась стать матерью, а Селим был увлечен новым творческим заказом. Он работал над изготовлением уличных фонарей, выполненных полностью ручным способом из кованого железа. Кузница превратилась в настоящую мастерскую художника. Повсюду были развешаны эскизы, представляющие собой карандашные наброски стройного ряда уличных фонарей, предназначенных не только для освещения, но и для создания романтической обстановки в вечернее время. Ему очень хотелось придать своим светильникам роскошь и изящество линий, чтобы они пленяли сердца истинных ценителей качества и комфорта. Именно этому учил его отец, утверждая, что кованые изделия всегда будут пользоваться огромной популярностью среди истинных ценителей искусства, потому что люди любят красоту. Его работы очень нравились горожанам, которые стремились разместить в маленьком поселке большие и серьезные заказы. Да и начальству пришелся по душе этот старательный и трудолюбивый парень. Он не только работал с удовольствием, но еще и к каждому заказу подходил ответственно и творчески. Зарплату ему значительно повысили, так что и на учебу Зайнап хватало, и себе кое-что откладывал, чтобы на следующий год поступить на факультет прикладного искусства в Алма-Атинский художественный институт. А после смены работал на себя: одному ворота поправит, другому оградку сделает, а чаще всего чинил нехитрую домашнюю утварь. Работа простая, зато всегда при деньгах, что тоже немаловажно, особенно теперь, когда в семье ожидалось пополнение. Кажется, трудности постепенно отступали на задний план. Радовало и то, что Зайнап с Джамилей жили как две сестры, в полном уважении друг к другу и взаимопонимании.

А вчера, когда они всем семейством отправились на кладбище, чтобы проведать ажеку, Зайнап открыла им свой секрет, сказав, что готовит для газеты очерк «Баурсаки моего детства», в котором собирается рассказать про их ажеку. Селим был растроган этой новостью.

– Значит, ты все-таки нашла эти заветные слова, о которых просил тебя отец, и действительно решила выполнить его наказ, так? – спросил обрадованный брат.

– Похоже, что да, – ответила она. – Но вот что странно, я их не искала – они сами пришли мне на ум. Будто в сердце постучались, понимаешь?

– Конечно, – ответил Селим. – У меня тоже в сердце столько всего сохранилось, но только я изложить это не смогу, а ты молодец.

– Конечно, молодец, Умница, – вмешалась в разговор Джамиля. – Память сердца – это самая дорогая память. Она хранит то, что дорого, что имеет истинную цену. А когда он будет опубликован?

– В эту пятницу.

– Вот это да! И ты молчала?! Это же через три дня!

– Да. И я очень волнуюсь. Мне кажется, что я никогда и ничего еще в своей жизни не писала более важного.

– И это действительно так, ведь это аманат отца. Как я рад, моя малышка, что ты исполнишь его волю. Как я рад!

И Селим прижал к груди смущенную Зайнап.

– Подожди еще хвалить, вдруг у меня получится не так, как хотелось бы, брат! И потом, это ведь только начало, мне еще нужно о многом рассказать, многое вспомнить и поведать людям. Вот, например, следователь, который помог нашему отцу, ведь если бы не он, отец мог умереть не дома в своей постели, а там, в лагере, и мы даже не имели бы возможности похоронить его. Представляешь, что было бы тогда?

Селим посмотрел на нее с ужасом и едва прошептал:

– Нет. Веришь, мне ведь и в голову прежде никогда такое не приходило. Это только сейчас, когда ты сказала, меня будто молнией поразило!

– Ну ладно вам уже накручивать себя, – остановила их Джамиля. – Давайте думать о хорошем!

Будто очнувшись от этого жеста, брат и сестра сразу же поменяли тему разговора, а потом, попрощавшись с ажекой, засобирались домой.

 

 

* * *

Вот и промчались студенческие годы. Впереди – защита диплома, экзамены, а после получения высшего образования Зайнап ждала работа в областной газете «Огни большого города», куда ее пригласили на должность заведующей отделом культуры и спорта. За те пять лет, что она трудилась на журналистской ниве, молодую девушку успели заметить редакторы сразу нескольких газет, которые и предложили ей по окончании вуза перейти к ним на работу. Самым приемлемым для себя вариантом девушка считала газету «Огни большого города». Именно это предложение она и приняла, предварительно посоветовавшись с братом.

Ну, а пока Зайнап с головой ушла в дипломную работу, тема которой сложная, но интересная – «Сал и сери – глашатаи великой степи». Перечитана не одна сотня книжных страниц, опрошены аксакалы и острословы, исписано несколько пачек бумаги, а ей все кажется, что бездоказательно и сухо, не четко прописаны образы, и приходится в который раз все начинать сначала.

Записав очередной эпизод, Зайнап читает его вслух, точно пробуя на вкус. Ей нужно слышать музыку языка, чувствовать отточенность слога.

Сев перед зеркалом, девушка пытается воспроизвести заключительную часть темы. Она должна быть эмоциональной и трогательной, такой, какими были сами сал-сери.

– Стоит только закрыть глаза и напрячь слух, – читает Зайнап завораживающим голосом, – как откуда-то издалека донесутся едва уловимые звуки домбры, а потом чьи-то молодые, звонкие голоса пронзят тишину радостными возгласами: «Су-юн-ши! Су-юн-ши! К нам едут сал-сери!» И где-то на горизонте, с песней на устах, в ярких одеждах и на лихих скакунах появятся любимцы публики и баловни судьбы, люди, познавшие тайну мелодий. Все ближе караван, все громче топот копыт, все отчетливее слова песни:

 

Есть искусство петь и объезжать коней.

Иноходец тем резвей, чем путь трудней.

Белым лебедем плыви, пока красив, –

Гаснет вмиг огонь, горевший много дней.

Стираются временные и географические границы, замирает величественная степь, расступаются горы, и только трава мягким ковром стелется под ногами, да сал-сери поют…

Тысячи талантливых людей пытаются передать богатое наследие казахской культуры и искусства, и каждый находит свою нишу, чтобы «тронуть трепетные струны человеческой души».

Сал-сери были теми самыми талантливыми сподвижниками степной цивилизации, которые принесли в казахскую степь и звуки домбры, и мудрое слово, и яркие песни, и острую шутку, пробудив в народе дух творчества, нетленную искру могучего таланта.

Селим незаметно входит в комнату и, затаив дыхание, слушает, как читает текст дипломной работы его сестренка. Голос ровный, уверенный, похоже, что она хорошо подготовилась к защите. Он рад за нее. Пройдет еще неделя, и все останется позади, а впереди ее ждет любимая работа и много новых волнующих событий: замужество, счастье материнства, дети. Ведь без всего этого не может жить человек. Зайнап, почувствовав в комнате присутствие брата, поднимается со стула и, подойдя к нему, лукаво улыбается.

– Ах, так ты подслушиваешь, как я читаю?! Опять решил проверить, подготовилась ли твоя Зайнап к урокам? – грозит она пальцем.

– Ну уж нет! Теперь твоему брату не хватит знаний, чтобы разобраться в основах журналистики. Тут я тебе точно не помощник! Скорее всего, Джамиля может поговорить с тобой на эту тему, а мое дело – кузница.

И его лицо расплывается в счастливой улыбке.

– Да, но ведь это тоже ненадолго. Через год и ты окончишь свой художественный институт и займешься прикладным искусством. Мастер кузнечных дел достиг высот в своем ремесле, и теперь его ждут большие дела! – торжественно произнесла девушка.

И тут на пороге появилась Джамиля в окружении Рашида и Разиты.

– Мы пришли позвать студентов на обед, правда, дети? – произнесла она, бросив взгляд на своих малышей.

– Правда, правда, – дружно поддержали они мать.

Старшей, Разите, недавно исполнилось пять лет, а Рашиду – три года. Вообще-то они посещали детский сад, который находился поблизости, но сегодня был выходной, и вся семья собиралась после обеда поехать в город, чтобы посмотреть квартиру, которую Дагаевым выдал горисполком как молодым специалистам и в которой Селим затеял ремонт. Зайнап переводили на работу в областную газету, так что переезд был обусловлен служебной необходимостью. Тем более, что через год и Селим должен был оставить кузницу. На талантливого юношу давно уже обратили внимание сотрудники краеведческого музея, которые предложили ему работу художником-реставратором.

– А все-таки жаль оставлять поселок, – с грустью произнесла Зайнап. – С ним так много связано в жизни каждого из нас!

– Ну, да, Умница, конечно. Скажи еще: эти улицы помнят нас молодыми! – шутя добавила невестка.

– Нет, это Селим должен не сказать, а пропеть: «И здесь, на этом перекрестке, с любовью встретился своей», – игриво произнесла девушка, глядя на счастливую молодую пару, а потом, подскочив с места, взяла их за руки и, соединив ладони, на полном серьезе произнесла:

– А вообще, какое это великое счастье, что вы вместе и что вы есть у меня!

– Да, моя хорошая, это на самом деле большое везение, подарок Всевышнего за наше мужество и терпение.

– И почему же ты говоришь об этом с такой грустью? – озабоченно спросила Джамиля. – Что-то не так?

– Да нет, все так, девочки мои. Просто вспомнил отца и маму. Жаль, что они ничего этого не увидели! Особенно твоих успехов, Зайнап.

– Да что я? Жаль, что они внуков своих не увидели, с невесткой не пожили, которая могла бы подарить им столько любви и внимания, ведь у нашей Джамили сердце золотое. Тебя, Селим – своего единственного сына, которому отец успел передать свою профессию, ведь если бы ты не выучился кузнечному делу, мы бы просто не выжили. Твой хлеб никогда не был легким, но он нас кормил, он попросту не дал нам умереть с голоду! Спасибо тебе, брат, ты не только для меня, но и для всей семьи нашей стал и отцом, и матерью! А помнишь, как отчаянно ты мечтал сделать из меня человека?

– Да, конечно. И я рад, что моя мечта сбылась. А мне вот Разита рассказала, что ты даже стихи мне посвятила. Это верно?

– Да, – смущенно ответила девушка.

– А почему не читала никогда?

– Я очень волновалась, не зная, удалось ли мне передать состояние души той маленькой девочки и неописуемое счастье, когда у меня что-то получалось, – девушка сбилась с мыслей. И, отчаянно махнув рукой, произнесла, – А впрочем, я и сейчас не могу ничего объяснить. Вот видишь, как всегда запуталась!

– Умница моя, – подошла к ней Джамиля и, обняв ее, произнесла, – а ничего объяснять и не надо! Ты просто прочти стихи. Пусть их услышит тот, кому они адресованы! Ну же, ты ведь знаешь их наизусть!

И Зайнап взволнованным голосом принялась читать свое посвящение:

 

БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ

Моему брату Султану Джабраилову

Что человеком стать должна я,

О том твердил мне брат не раз.

Но лишь теперь я понимаю,

Как был не прост его наказ.

Тогда ж умом своим незрелым –

Мне было восемь лет всего –

Понять всей сути не умела

И этим мучила его.

Ну почему, на самом деле,

Я кем-то в жизни стать должна?

В детдоме нашем углядели

В словах тех прихоть пацана.

– Чудит, – твердили, – он, как видно.

Откуда только блажь взялась?

А за девчонку, впрямь, обидно –

Неглупой, вроде, родилась.

Ну что он сделает, мальчишка, –

Три года разницы всего.

Зря только милая малышка

Грустит по прихоти его!

А брат мне был счастливым роком,

Всех заменив: отца и мать,

Твердя настойчиво и строго:

– Должна ты человеком стать!

Промчались годы быстротечно.

У каждого из нас семья.

И я уже не так беспечна,

И он уж не бранит меня.

Но вновь готова, как когда-то,

Я перед ним ответ держать,

Чтобы услышать слово брата,

Смогла ль я человеком стать.

 

Наступившую тишину прервал голос Разиты:

– Я тоже знаю эти стихи наизусть! А когда я буду их читать, когда, папа?

– А ты, я надеюсь, когда-нибудь прочтешь их своему брату, – задумчиво произнес Селим, посадив детей к себе на колени. – Он ведь тоже всегда будет тебя защищать.

Рашид гордо вскинул голову. Дети обняли отца, словно почувствовав, что происходит у него в душе.

– Я никогда вас не покину, мои малыши! Я буду любить вас всегда!

– Конечно. Мы тоже любим тебя, ведь мы – одна семья, – подытожила Джамиля.

Потом все кинулись поздравлять Зайнап.

 

 

1 – «Асар» – коллективная помощь (каз.).

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.
Поддержка сайта