http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Быть человеком. Продолжение. Печать Email

Зинаида Чумакова

 

ПОВЕСТЬ /Продолжение. Начало – №7-8, 2014г./

 

Иногда такую песню для своей маленькой боташки пела ажека.

 

 

Әлди, әлди, ақ бөпем,

Ақ бесікке жат, бөпем!

Жылама, бөпем, жылама,

Жілік тағып берейін,

Байқұтанның құйрығын

Жіпке тағып берейін.

Әлди, әлди, ақ бөпем,

Ақ бесікке жат, бөпем!

Қонақ келсе қой, бөпем,

Қой тоқтысын сой, бөпем,

Құйрығына той, бөпем!

 

Зайнап прижала руку воспитательницы к своей щеке, а потом, в приливе нежности, украдкой поцеловала, чтобы брат не видел – вдруг ему не понравится. «Он ведь не знает, что я еще не такая уж большая и что мне хочется, чтобы мама вернулась».

– Ну, ну, маленькая, не пугайся, все хорошо.

Гульнара Калиевна отвернулась, чтобы ненароком не выдать навернувшихся на глаза слез.

 

 

* * *

В детском доме все расписано по часам: 7.00 – подъем, утренние процедуры, 7.30 – зарядка, 8.00 – завтрак, 8.30 – занятия. А там – обед, свободное время. Домашнее задание. Ужин и отбой. И так всегда. Ничто не могло нарушить заведенного порядка. Понедельник – санитарный день, медосмотр: ногти, кожа, волосы, зубы. Здесь тоже свои правила: чесотка – налево, педикулёз – направо, зубы – кабинет стоматолога. Среда – генеральная уборка, суббота – банный день. Сегодня четверг, значит, на ужин чай будет без сахара, зато с двумя клубничными карамельками.

Весь день Зайнап жила в предвкушении этого лакомства. Она представляла себе, как развернет карамельку, откусит маленький кусочек и будет наслаждаться ее кисло-сладким вкусом, медленно растворяя во рту ароматную начинку. А чай пить она совсем не будет, чтобы подольше сохранить вкус конфеты. «А вот интересно, – думала девочка, машинально размазывая по тарелке перловую кашу, – почему это взрослые не любят конфет? Или любят, но не так сильно?» В размышлениях о сладком ей даже есть совсем расхотелось. Все ее мысли были заняты чаем, который разносили дежурные. Стеклянные стаканы, до краёв наполненные горячим напитком, стояли на железном подносе вместе с небольшой зеленой вазочкой с заветными карамельками. Как только очередь дошла до их столика, девочка потянулась к вазочке и, взяв положенные ей две конфетки, быстро сжала ладошку. Ей хотелось продлить удовольствие, но, похоже, что это было не просто, потому что уже в следующую минуту она все-таки откусила карамельку, в блаженстве зажмурив глаза. А когда открыла их, то увидела Селима, который через весь зал пробирался к ней. Она знала, что сейчас он отдаст ей свои конфеты, от которых следовало бы отказаться, ведь без них его чай будет несладким. Но так велик был соблазн удвоить свою порцию лакомства, что просто никаких сил не было проявить волю. «Как же быть?» Пока девочка размышляла, брат уже подошел к ней и, протянув карамельки, сказал:

– На, бери, это тебе.

– Нет, нет, – не сводя глаз с его ладони, замотала головой Зайнап. – У меня уже есть, мне не нужно! Вот, смотри, – разжав ладонь, она показала клубничную сладость. Но, увидев отчаяние в его глазах, неожиданно предложила:

– А хочешь, поделимся: одну – тебе, одну – мне?

– Бери все, кому говорю! – настаивал брат, перекладывая в ее ладонь свою порцию. – И запомни: я большой, большие конфет не любят!

Конечно, для неё он был взрослым братом, тем, кто все мог и все знал. Она всегда верила ему, но отчего-то именно сегодня в глубине души испытывала чувство вины, понимая, что его чай все-таки будет несладким. А он и в самом деле в своей постоянной заботе о сестренке будто забывал о собственном детстве, чувствуя себя вполне взрослым и самостоятельным человеком, хотя и был старше нее всего на три года.

 

 

* * *

Генка, Василий и Гарик, казалось, для того и остались в детском доме, чтобы превратить жизнь его воспитанников в сплошной кошмар. Их развлечения с каждым днем принимали все более устрашающий характер. Они усложняли жизнь не только старшеклассникам, вовлекая их в ночные приключения по улицам города, но и доводили до слез техничек, кухонных работников и даже малышей, которых использовали для потехи, а иногда и для мелких поручений. У них во всем действовала система запугивания либо физической расправы. Особенно часто великовозрастная троица развлекалась тем, что заставляла самых маленьких детей, повиснув на заборе, клянчить деньги у случайных прохожих либо курить бычки в туалете.

В который раз в эту компанию попадала и Зайнап. Парни, конечно же, не хотели нарываться на ее сумасшедшего брата, который мог поднять кипиш на весь детский дом, но очень уж интересно было наблюдать за тем, на что была готова пойти ради него эта кнопка. Им, бывшим беспризорникам, не знавшим ни родных, ни близких, выросшим на улице, прошедшим через приют и до настоящего времени проживающим в детском доме, было неведомо чувство привязанности и заботы даже такого маленького человечка, каким была Зайнап. Обозленные на весь мир, они несли эту злобу по жизни. Хотя у каждого из них были родственники. Вот у Васьки, к примеру, мать, которая пила беспробудно, за что и была лишена родительских прав. Мать Генки была убита его отцом за измену, а когда того посадили, мальчишка остался один. Ему шел тринадцатый год. Несколько месяцев беспризорничал, убегал от инспекции по делам несовершеннолетних, пока, наконец, не был доставлен в приёмник-распределитель. Только у Гарика никого не было – его родители погибли в автокатастрофе. Иногда его навещала какая-то дальняя родственница, старенькая и больная. Словом, любить детей им было непривычно. Был, правда, один человек, который мог заставить их подчиниться своей воле или призвать к порядку, – это директор детского дома Алексей Алексеевич. Но то – другое. Его ребята почитали как правильного человека – было в их суждении такое понятие. Он никогда их не унижал, разговаривал на равных, а самое главное – он беспокоился за них, как мог бы беспокоиться отец. И они это чувствовали, потому и считались с ним.

Туалет, в котором троица нередко проводила «открытые уроки», находился в подвальном помещении, поэтому – кричи не кричи, всё равно никто тебя не услышит, если только не спуститься туда специально. Но на этот случай взрослые хулиганы предусмотрительно подпирали двери шваброй, чем ещё больше пугали малышей.

Однажды случилось так, что Селим, нигде не найдя свою сестренку, бросился в подвал. Толкнув дверь, он понял, что она закрыта изнутри. Оттуда доносились голоса. Испугавшись, что Зайнап попала в беду и ей грозит опасность, он разбежался и, врезавшись в дверь, сшиб подпору, пролетев в конец комнаты. Дети бросились врассыпную. Селим схватил сестренку и принялся ее осматривать со всех сторон, беспрестанно повторяя:

– Что? Что они тебе сделали, что? Тебе не больно?

Та в ответ только испуганно трясла головой.

– Да ладно, не дрейфь, шкет, никто ее не трогал, – решил успокоить парня Гарик.

– Но если только вздумаешь донести, то оба пострадаете так, что надолго запомнится, – добавил Генка и скривил рот в презрительной усмешке.

Он был доволен, что унизил этого чеченёнка. Его с первых дней что-то раздражало в нем, но он даже себе признаться не мог, что просто завидует тому, как этот мальчишка умудрился даже здесь жить, будто в семье, пытаясь заменить девчонке и отца, и мать.

– Ты не очень-то усердствуй, а то ведь я и сдачу дать смогу, несмотря на разницу в возрасте! И сам запомни: я за этого ребенка, – Селим показал рукой в сторону своей сестрички, точно здесь был еще кто-то, – всех убью! Поняли? – прокричал он во весь голос. – Всех! Запомните!

Зайнап сжалась от страха, втягивая в себя плечики. А распоясавшиеся молодчики даже рты от удивления раскрыли, отмечая про себя, что пацан и вправду выглядит грозно. К тому же ростом он был ненамного меньше их.

– Заткнись! – процедил сквозь зубы Василий, скорее для того, чтобы оставить последнее слово за собой.

Однако мальчишка все тем же твердым голосом произнёс:

– Я своё слово сказал. Два раза повторять не буду!

И, подхватив девчонку на руки, быстро вышел из туалетной комнаты. Придя в игровую, в которой, на удачу, никого не оказалось, он поставил Зайнап на пол и принялся отчитывать:

– Ты что, совсем от рук отбилась? Нашла себе компанию. Сколько раз я тебя просил не водиться с ними?! Ты хоть можешь понять, что ничему хорошему они тебя не научат? Они конченые люди, их уже никто не исправит, а ты… ты должна стать человеком, поняла?

Девочка от испуга зажмурила глаза. Она всегда боялась, когда он заставлял ее быть человеком. Ей казалось это чем-то невероятно сложным, что было очень важным для него и чего никак не могла понять она.

– Ты слышишь меня или нет? – напуская строгости, продолжал он отчитывать ребёнка. – Нравится тебе или нет, ты все равно будешь человеком! Будешь! Будешь! – словно иступленный, кричал мальчишка.

У Зайнап от страха тряслись ноги, а по щекам текли слезы. Казалось, ещё мгновение, и она упадет в обморок, как случилось тогда у Ирмы Фридриховны. Но в этот момент в комнату вбежала тетя Полина, повар. Она услышала крики и поспешила на выручку девочке. Добрая Поля всегда жалела малышку. Брат, хоть и безумно любил девочку, но очень боялся, что она повторит судьбу большинства таких же сирот, которым что украсть, что спиртным побаловаться – все едино. Оказавшиеся на обочине жизни, они не ждали от неё ничего хорошего. Каждый знал, что стоит им только окончить школу, как двери детского дома перед ними закроются навсегда и они останутся на улице без жилья и средств к существованию. «Святая троица» не в счет. Их оставили под личную ответственность директора, но лучше бы он за них не поручался, потому что они превратили жизнь малышей в ад.

– Опять ты цепляешь ребенка, Селим? И что ты ее все изводишь? Посмотри вон, она вся бледная, перепуганная. Иди ко мне, деточка, я тебе киселька припасла. Пойдем скорее! Ну! – протянула женщина руки навстречу ребенку.

Та вопросительно посмотрела на брата. Он смутился. Сердце его сжалось от боли. Он так любил эту малышку и так жалел, что настоящей пыткой для себя считал подобные воспитательные моменты. Но иначе нельзя. Ведь он один у нее, а вокруг такой сложный мир, и ему просто никак нельзя проглядеть сестренку.

– Ладно, иди уж, – подтолкнул он ее легонько. – Да смотри, помни, о чём я тебе тут говорил.

Однако обида, душившая девочку, внезапно прорвалась наружу при виде тети Поли, и она, расплакавшись еще больше, запричитала, словно маленькая старушка:

– Ох, какая ж я несчастная, как же мне больно жить на свете! Когда я не слушаюсь этих больших мальчиков, они меня бьют, когда слушаюсь – ты ругаешь! Ох, бедная я, бедная, – травило дитя себе душу.

Брат от неожиданности стоял как вкопанный, думая с горечью про себя: «И откуда только она набралась таких слов?» А вслух выпалил:

– А ты думаешь, меня эти пацаны не бьют? Да еще почище твоего, вот, посмотри, – крикнул он и, задрав рубашку, показал ей спину, всю в кровавых рубцах и подтеках от бляшки на солдатском ремне. – Но только я все равно не стану делать того, что они хотят. И бить себя больше не дам! А ты будешь человеком, поняла? Будешь, чего бы это ни стоило!

Добродушная Полина Романовна, глядя на его побои, ахнула.

– Да что же это такое?! Сколько ж можно терпеть эти мучения?! Почему ты директору все не расскажешь? – взмолилась она.

– Я сам, – оборвал ее мальчик. – Никакой директор не станет охранять меня днем и ночью.

Зайнап подбежала к брату и обняла его.

– Селик, миленький, я все сделаю, как ты скажешь! Ты только не давай им бить себя, ладно?

Женщина, не имеющая сил больше смотреть на все это, подхватила ее на руки и понеслась на кухню. Время было послеобеденное. Тихий час. В столовой царила тишина. Здесь стоял вкусный запах жареных котлет и лука. Полина Романовна, усадив девочку за разделочный стол, поставила перед ней тарелку с жареным картофелем и теплой котлетой, пододвинула поближе небольшую миску, до краев наполненную вареными сухофруктами, и увенчала весь этот сказочный обед двумя розовыми пряниками. При виде всех этих лакомств у Зайнап глаза заблестели от радости. Она словно забыла свои обиды и старательно размышляла над тем, с чего бы начать свою трапезу.

– Ешь, ешь, пока никого нет, – хлопотала над ней женщина. – Я вот завтра тебе ещё картошечки жареной оставлю, хорошо?

– Хорошо бы, – радостно откликнулась девочка. – Я страсть как люблю картошку жареную. Вот когда вырасту большая, буду каждый день себе жарить целую сковородку. Нажарю и съем. А потом снова нажарю и снова съем, – приговаривала она, опустошая тарелку.

– Теть Поля, а ты повар?

– Ну да, повар, – ответила женщина. – А то кто же?

– А вот повар, он что делает? Кушать варит?

– Конечно, детка. Это его главная работа – готовить обеды и вкусно кормить людей.

– А Мария Петровна, она кто, врач? – не унималась девочка.

– Врач. Да еще какой хороший.

– А врач, он, что, детей лечит? – продолжала допытываться малышка.

– И детей, и взрослых, и даже животных, – отвечала тетя Поля, задумчиво глядя на девочку.

– Вот здорово, – искренне удивилась та. – Я бы тоже хотела всех лечить. Тогда бы и моя мама не умерла.

Полина Романовна с болью посмотрела на ребенка. Она всегда жалела их, будто по ошибке очутившихся в детском доме, – мальчика, который так трогательно заботился о своей сестренке, и малышку, которая училась выживать в этом сложном мире.

– Ничего, вот вырастешь большая, выучишься и тоже станешь доктором, – попыталась женщина утешить девочку.

Но та только растерянно качала головой, а потом встала, подошла к женщине и, обняв ее за шею, еле слышно шёпотом спросила:

– Тетя Поля, а вот скажи мне, только честно-честно: человек, он что должен делать? Селим хочет, чтобы я человеком была, а я ведь совсем не знаю, что это такое. Может, у меня еще и вовсе не получится, а он так на это надеется. Мне бы очень не хотелось его огорчать. Это что, работа такая? Ты бы научила меня потихоньку, а?

Она посмотрела на женщину с мольбой и надеждой. Так, словно от той одной зависело их с братом счастье. Полина Романовна от удивления даже руками развела. Ей и в голову не приходило, какое большое значение для девочки имели слова брата. «Как же так, – думала она, – требует от ребенка неизвестно чего, просто душу наизнанку выворачивает, а сам и объяснить не может, что это такое».

– Поди сюда, радость моя, и послушай, что я тебе скажу, – позвала она девочку. – Знаешь, – с трудом подбирая нужные слова, тихим и ласковым голосом продолжила женщина, – человек – это не профессия, ну, то есть, не работа, понимаешь?

Зайнап от удивления сделала круглые глаза.

– А что? – будто выдохнула она. Казалось, от удивления у нее дыхание остановилось.

– Ну, это, как бы тебе сказать… это значит быть хорошим и правильным человеком в жизни. Хорошо учиться, быть честным. Поступать так, чтобы тебя уважали. Быть нужным людям, никого не огорчать, чтобы другие брали с тебя пример и чтобы твои родные, отец и брат, могли тобой гордиться. Это тоже очень трудно, но зато, если очень захотеть, то это вполне возможно.

Девочка притихла и, будто завороженная, смотрела на тетю Полину. Наконец-то ей стало понятно, чего от нее хотел брат.

– Значит, я просто должна быть хорошей и тогда стану человеком, да? И он это все заметит, правда?

– Конечно, – ответила женщина. – И не только он – все заметят и скажут: каким хорошим человеком выросла наша малышка!

Девочка счастливо улыбнулась в ответ.

 

* * *

После столкновения Селима с ребятами в подвальном помещении месяца два малыши жили спокойно. Никто их не изводил и не чинил расправы. Но вот сегодня Генка, самый, пожалуй, жестокий из трех парней, которых детдомовцы тайно называли «стариками», подошёл к Зайнап и сказал:

– Ты вот что, кнопка, беги в кабинет к директору – только смотри, чтобы его там не было – и собери аккуратно бычки. Если поймают, скажешь, что пришла за мусором, а сама пересыпь все окурки из пепельницы в любую бумагу. Если увидишь сигареты в пачке, тоже прихвати с собой, и быстро назад. Тебя никто ругать не станет. А если меня вздумаешь назвать, то я из твоего братца котлету сделаю. Поняла? – спросил он перепуганную до смерти девочку.

Как не понять? Зайнап в страхе представляла себе котлету на столе, которая была вовсе даже и не котлета, а ее Селим. Ей стало страшно. И она нервно передернула плечами. Конечно, девочка готова была на все ради своего брата. Но, к несчастью, этот разговор услышал Селим. Его глаза сверкнули холодным блеском. Все мускулы напряглись, словно перед решающей схваткой. Ещё мгновение, и он, подобно разъяренному тигру, издав протяжный крик, ринулся в бой. Дрогнувший Генка успел-таки резким движением оттолкнуть мальчишку, который, зацепившись ногой за стул, упал, ударившись головой об угол стола. Ушиб оказался сильным. Из пробитого затылка текла кровь, рукав школьной рубашки был разорван по самый локоть, но разъяренный Селим сумел найти в себе силы, чтобы, вскочив на ноги, с размаху запустить стулом в растерявшегося обидчика. Удар пришелся в область правого предплечья, задев лицо, стул рассек бровь, едва коснувшись глаза, который, к счастью, не пострадал. Генка взвыл от боли так громко, что все, кто находился поблизости, мгновенно оказались рядом. В том числе и директор. Алексей Алексеевич замер от неожиданности, глядя на своих воспитанников, но уже в следующую минуту, сумев справиться с собой, произнес ровным тоном:

– И что сие означает, молодые люди? Кто позволил вам в стенах детского дома устраивать подобное кровавое побоище? Сейчас же оба ко мне в кабинет! И пригласите медсестру, – сказал он, обернувшись в сторону старшеклассников. – А вы, дети, вместо того, чтобы проявлять праздное любопытство, лучше бы занялись уроками. Так было бы правильней для всех. Быстро по местам!

Алексей Алексеевич Чухров был не только настоящим педагогом, но и воспитателем от Бога. Он учил детей жизни. Поговаривали, что он сам был воспитанником Карабанова – ученика Макаренко. Несколько старомодный в одежде и манере общения, в целом он был человеком продвинутым. Следил за современными тенденциями в молодежной среде. Интересовался музыкой, поэзией, неплохо играл на гитаре и даже писал грустные романтические рассказы. Дети любили его и подчинялись беспрекословно. Хотя здесь скорее был авторитет, чем страх, потому что бояться его было так же невозможно, как и обижаться на него. Но вот парадокс: именно он, такой нескладный и беззащитный, мог разрешить все самые сложные и конфликтные вопросы бытового и даже личного характера. Это признавали и бывалые педагоги. Так что шумевший, точно растревоженный улей, детский дом притих, едва только все трое исчезли за плотно закрытой дверью директорского кабинета. Все гадали, какая участь ожидает ребят. Но прошел час-другой, дверь так и не открывалась. Похоже, что по ту строну кабинета шел серьезный мужской разговор. Еще через полчаса они вышли, и каждый пошел своей дорогой. О чем они говорили, никто не знал, но в конце недели всех троих парней перевели в общежитие связи, предварительно трудоустроив. Говорят, что Алексей Алексеевич сильно постарался. Он же обеспечил их и всем необходимым имуществом, вплоть до постельных принадлежностей. К Селиму после этого даже взрослые парни стали относиться с уважением – сумел постоять за сестренку. А Зайнап больше никто не беспокоил. Постепенно она стала привыкать к новой жизни и очень скоро подружилась с другими девочками.

 

 

* * *

Сегодня в детском доме день посещений. Будут гости, к приему которых готовятся с раннего утра. Этот день всегда совмещают еще и с другим важным событием – знакомством усыновителей с детьми. Как ни странно, многие из детей, находясь в детских приютах, интернатах и даже детских домах, имеют родителей, бабушек и дедушек, кто-то – дальних родственников, которые иногда приезжают к ним, чтобы собственную совесть успокоить либо грехи замолить, а затем продолжать свою привычную жизнь, не обременённую заботами о детях. Так что в этот день в детском доме всегда бывает многолюдно. Селим в таком случае пытается увести Зайнап в медпункт, говоря, что она жалуется на головную боль. Мария Петровна, понимая истинную причину болезни девочки, даст ей витамины, проверит горло, нос и глаза заодно. А потом посоветует полежать часок-другой в палате. Чего и добивается Селим. Он берет Зайнап за руку, ведет ее в спальную комнату и читает сказки. Всё это ему нужно для того, чтобы девочку не забрали новые родители. Так ему спокойней. «Пусть уж лучше она вообще им на глаза не попадается, чем кто-то опять будет просить ее стать их дочкой. Как они не понимают, что у нее есть брат?» – подумал мальчик, а вслух произнес:

– К нам ведь все равно никто не придет. Так что ты лучше немного отдохни, а я посижу с тобой и почитаю сказку. Хорошо?

– Хорошо, – грустно отозвалась девочка. А потом, словно что-то вспомнив, встрепенулась и с волнением произнесла: – А вдруг папа уже приехал и ищет нас?

Селим с удивлением посмотрел на нее. В какой-то момент он, кажется, и сам поверил в это, отчего на душе стало светло и радостно. Но тут же одернул себя: «Чудес на свете не бывает!» И вдруг, будто услышав его слова, в комнату влетела молодая воспитательница, которую все звали просто Ниночкой. Нина работала в детском доме всего три месяца, но уже успела хорошо узнать детей и даже познакомиться с их личными делами.

– Ребята, быстрей! Ну, что вы тут сидите, к вам пришли! Бегите в зал! – радостно кричала она на всю комнату.

Дети подскочили и с восторженным криком: «Это наш папа!» – понеслись по коридору.

Однако в комнате их ждала драгоценная Батима аже, о которой они так часто вспоминали с тоской и любовью. Постаревшая, осунувшаяся, с выцветшими глазами и таким же лицом, она, тяжело дыша, раскрыла им свои объятия. Дети бросились ей навстречу, едва не сбив с ног на радостях. Но потом, поняв, что она больна, бережно подхватили ее под руки и, подведя к большому кожаному креслу, усадили, точно на трон. Зайнап примостилась на спинке кресла, а Селим – на полу у ее ног. Девочка, целуя исчерченные морщинами руки бабушки, ласково приговаривала:

– Моя ажека, асыл аже*, ты что, заболела? Сейчас я тебя к Марии Петровне отведу, она тебя сразу вылечит! Тебе нельзя болеть, знаешь, как я тебя люблю?!

И девочка, забыв про осторожность, обхватила ее шею своими тонкими ручонками, сжимая старушку в объятиях. Селим вскочил на ноги.

– Осторожно, Зайнап, ажеке больно. Ты ведь уже вон какая большая! Смотри, задушишь ее!

Но ажека, слабо улыбнувшись в ответ, поцеловала головку девочки и коснулась щеки Селима своими запекшимися губами.

– Айналайын**, боташка, как ты тут? Тебя никто не обижает? Простите, дети, что долго не приходила – никак не могла оправиться от тяжелой болезни. Вот сейчас только встала на ноги. И сразу к вам. Но теперь я часто буду приходить и приносить вам гостинцы.

– Не надо, ажека, – забеспокоился мальчик. – У нас все есть, ты не волнуйся! Ты, главное, не болей, а когда папа приедет, мы тебя увезем на Кавказ. Там ты быстро поправишься. Говорят, что на Кавказе вода живая есть и что там даже воздух лечит. Я, конечно, его никогда не видел, Кавказ, но когда-нибудь мы туда вернемся и тебя с собой заберем.

– Мои милые дети! Самые замечательные на свете малыши, как же я вас люблю! Какими взрослыми и рассудительными вы стали! Горжусь вами! Вот так дружно и живите всю жизнь. Никогда не ссорьтесь, не теряйте доверия. Помните: иметь родную душу – величайшее счастье на свете!

И она, соединив их ладошки, нежно прижалась к ним щекой и, будто очнувшись, произнесла:

– Ой-бу, я совсем забыла, что принесла вам гостинцы! Ну-ка, Селим, подай мне вон ту сумку, – и она показала рукой на холщевый мешок серого цвета.

Зайнап сразу заметно оживилась в ожидании своих любимых баурсаков и курта***.

Селим же, напротив, смущенно опустил глаза и, поблагодарив бабушку, подал ей сумку. И чего в ней только не было: масло домашнее, курт, сахар, печенье, лепешки и баурсаки, конфеты и даже 2 петушка на палочке. Девочка запрыгала от радости и принялась обнимать бабушку. Мальчик с грустью заметил, что ажека сильно больна.

– Ты ведь не сама пришла, тебя кто-то привел, правда? – обеспокоенно спросил он. – Может быть, мне проводить тебя до дому?

Они всегда обращались к ней, как к родной бабушке, на «ты». Да и, признаться, у чеченцев вообще принято обращаться друг к другу в единственном числе.

– Рахмет, қарағым****, меня не нужно провожать, за мной зайдет Каирбек. Он сказал, что у меня есть полчаса времени. Интересно, сколько же еще минут осталось? – спросила она у ребят. И, взглянув на часы, сама себе ответила: – А вот осталось всего десять минут.

Зайнап принялась гладить ажеку по плечу, приговаривая:

– Пусть Аллах даст тебе, чего у тебя нет. – И тут же спохватилась – А чего, ажека, у тебя нет?

– Здоровья, – опередил бабушку Селим.

И они, переглянувшись друг с другом, вместе громко произнесли:

– Пошли, Аллах, ей здоровья!

– А ты еще придёшь к нам, ажека? – заглядывая бабушке в глаза, произнесла девочка.

– Надеюсь, что да, – ответила она, и на глаза у неё навернулись слезы. – Но если не приду, то, значит, не смогла, и тогда вы не должны обижаться на меня. К сожалению, иногда мы не властны над своими поступками. Такова жизнь. Но вы ведь знаете, как я вас люблю?

– Да, знаем! – поспешили заверить ее дети.

– Вот и хорошо. Берегите друг друга! Ваш отец должен гордиться вами!

Это была их последняя встреча с женщиной, которая озарила их жизнь светом материнской любви. Подарила им бесценные уроки добра и человеколюбия. Отогрела их маленькие застывшие сердца.

Любовь к своей ажеке дети пронесут через всю свою жизнь.

 

 

* * *

Весь день старшие ребята провели на станции, на разгрузке вагонов. Им хотелось подзаработать денег, чтобы в выходной день сходить на танцы в парк культуры. Последний год проживания в детском доме давал им некоторые привилегии: они могли отлучаться во внеурочное время, выезжать в город, встречаться с девушками, словом, вести жизнь, похожую в чем-то на домашнюю.

Селим всегда в таком случае оказывался с ними. Рослый и крепкий не по годам, он вполне сходил за их сверстника, хотя и был почти на три года младше. Работал старательно и наравне со всеми, а потому и деньги делить приходилось поровну. Хотя в самом начале и были некоторые недоразумения: Вовка Хабаров, к примеру, настаивал при расчете выдать салаге половину – с него, мол, и того хватит. Но парнишка сразу же поставил всех на свое место. Он скандалил, давал отпор на все придирки, пускал в ход кулаки, но никому не позволял взять над собой верх. Не однажды битый и обиженный, он в конечном итоге заставил всех с ним считаться как со взрослым, хотя иногда и позволял беззлобное подтрунивание, типа: «Что, Селик, нелегко растить сестренку? Смотри, как бы она тебя не заставила вообще школу бросить и целый день на нее одну горбатиться». Селим на весь этот треп внимания не обращал. Он работал только ради нее, своей малышки. С удовольствием отмечал про себя, как его маленькая подрастала, превращаясь в красивую девочку, добрую и старательную. Теперь она уже сама заплетала свои волнистые волосы, иногда даже украшая нехитрую прическу маленькими гребешками, которые ей приносила Гульнара Калиевна. Их дружба с девочкой за эти годы переросла в большую привязанность.

Конечно, воспитатель не должен выделять кого-то из детей особо, но Зайнап всегда казалась такой хрупкой, что ее хотелось защитить. Ее добрый нрав отмечали и воспитанники, и учителя. Понятно, что это имело большое значение и при усыновлении детей. Девочка часто становилась главной претенденткой на обретение семьи. Пришедшие посмотреть на детей потенциальные родители почти всегда изъявляли желание познакомиться именно с ней, но в самый ответственный момент обязательно выбегал Селим, хватал ее за руку и, крича: «Ее нельзя удочерять, у нее есть взрослый брат!» – уводил сестрёнку.

Родители в недоумении спрашивали директора: «Кто же этот взрослый брат и почему он не забирает девочку?» Тот неизменно отвечал с грустью, что Селим и есть взрослый брат. Конечно, никто из усыновителей не хотел конфликта и чаще всего дело заканчивалось тем, что стороны мирно расходились. И тогда к детям обязательно приходила Гульнара Калиевна и, утешая их, говорила:

– Потерпите еще немного, скоро вы сможете сами о себе позаботиться! Тогда ты, Селим, оформишь опекунство над сестренкой – и никто вас не разлучит. Вам нельзя разлучаться, вы – одна семья! Два самых родных человека. А там, глядишь, и папку вашего освободят. Он ведь пишет вам письма?

– Пишет! Пишет! – уверяли дети в два голоса.

– Ну, вот видите! Так что держитесь друг друга!

Шло время, девочка подрастала. Ей шел одиннадцатый год, и Селиму очень хотелось наряжать и баловать ее. Он готов был всем пожертвовать ради одной ее улыбки, хотя относился к ней сурово, по-мужски. А поскольку возможность заработать 10-15 рублей была далеко не всегда, он следил за тем, чтобы с ним до последней копейки рассчитались, и тотчас же отправлялся в магазин за покупками для своей малышки.

Сегодня он особенно спешил. У девочки был день рождения. Ей исполнилось одиннадцать лет. А он ушел рано утром, даже не успев ее поздравить. Очень уж хотелось сделать сюрприз, придя к ней сразу с подарками. Поделив деньги, ребята расстались. Селим направился в близлежащий универмаг, где давно уже присмотрел для именинницы лаковые туфельки с блестящей брошью серебристого цвета. Магазин оказался закрыт на обеденный перерыв, и мальчик, устав от тяжелого непосильного труда, решил передохнуть на лавке в тенистом сквере. Усталость и приятная прохлада быстро сморили его, и он незаметно погрузился в сон.

Очнулся парень оттого, что почувствовал, как кто-то бесцеремонно шарит у него по карманам.

Мгновенно вскочив на ноги, он оттолкнул от себя здорового парня, который, между тем, успел передать рядом стоящему подростку аккуратно сложенные в несколько раз бумажные купюры. Все 15 рублей перекочевали из рук местного карманника к его дружку, который стремительно бросился наутек.

Будто сердце остановилось у Селима, как только он сообразил, что его деньги исчезают у него на глазах. С криком: «Стой, верни деньги, гад!» – он мгновенно ринулся за подростком.

Но, похоже, тот не был обременен тяжелым физическим трудом и несся по знакомым переулкам легко и свободно, с почти недосягаемой скоростью. Селим просто не мог упустить бесстыдного воришку, ведь вместе с ним исчезали и Зайнапкины туфельки – его подарок ей ко дню рождения, о котором он мечтал больше ее самой.

Обогнув детский сад, автостоянку и овощной ларек, он продолжал гнаться за похитителем, не обращая внимания на участившееся дыхание, пот, застивший глаза, встречных прохожих, которые в страхе разбегались в стороны при виде двух разъяренных бегунов... И все-таки он нагнал того у пешеходного перехода в самом центре города и, сбив с ног, принялся отбирать деньги. Тот орал, что есть мочи:

– Помогите, граждане! Грабят средь белого дня!

На крик сбежалась толпа и подоспевший к тому времени напарник похитителя. Завязалась драка. Однако никто из «зрителей» не рискнул ввязаться в неравную схватку. Селима, не сумевшего удержаться на ногах, принялись метелить что есть мочи, не давая ему возможности подняться. Женщина в толпе, обращаясь к мужчинам, закричала:

– Что же вы стоите, ведь они совсем искалечат мальчишку. Милиция, милиция!

В ответ послышался звук милицейского свистка.

Почуяв неладное, оба грабителя бросили свою жертву и растворились в толпе.

Прибывший милиционер схватил за ворот рубашки упирающегося Селима и повел его в участок.

– Пусти, дяденька, мне очень нужно сходить в магазин за подарком, а потом срочно в детский дом. Меня там сестренка ждет, у нее сегодня день рождения!

– Так ты что, детдомовский? – подозрительно посмотрел милиционер на мальчика. – За что же драку затеяли, а?

– Они у меня деньги украли, – с обидой произнес мальчик. – А я их назад вернул.

Он раскрыл ладонь и показал помятые денежные купюры.

– А ты-то сам где взял их? – поинтересовался человек в форме.

– Я вагоны разгружал на станции с ребятами, и нам заплатили.

Милиционер глянул на парнишку. Рубашка порвана, лицо в кровоподтеках, а под глазом – лиловый синяк. Ему стало жаль мальчика.

– Ладно, пошли, я провожу тебя в магазин, а потом – и в детский дом к твоей сестренке, а то эти местные тебя просто так не отпустят. Здесь свои правила, знаешь? – спросил он у мальчика.

– Да что, я им дорогу перешел, что ли? Сначала сами по карманам шмонают, а потом драку затевают. Если бы я наших детдомовских пацанов собрал, посмотрели бы они, кто сильней, – в сердцах выпалил Селим.

Участковый Смолин сразу же узнал своих подопечных, которые давно состояли на учете и вызывали возмущение всего двора.

«Вроде и родители состоятельные, и семьи благополучные, а вот, действительно, в семье не без урода. А этот детдомовец вагоны разгружает, заботясь о своей сестренке. Вот и пойми народ, кому что надо», – думал Смолин, а вслух произнес:

– Ты заходи, если что. Спросишь Андрея Ивановича Смолина, хорошо?

– Хорошо, – добродушно улыбнулся мальчик и добавил: – Но лучше к вам не заходить. Спокойней будет.

И они оба громко рассмеялись.

 

* * *

Зайнап даже не ходила на обед, пролежав в раздумьях на кровати. Во время каникул распорядок дня был не таким жестким, как обычно, и можно было задержаться в спортзале или на прогулке, опоздав в столовую. Поэтому никто особо и не обратил внимания на ее отсутствие во время обеда. Выплакав всю свою обиду, девочка заснула, а когда проснулась, то с волнением подумала о том, что брат никогда не оставлял ее одну на весь день. Он ведь даже не зашел узнать, почему ее не было на обеде. А вдруг он вообще уехал куда-нибудь далеко-далеко и оставил ее одну? Что тогда будет с ней, как она будет жить здесь одна? Эта мысль заставила девочку ужаснуться. Она выбежала в коридор, чтобы спросить у кого-нибудь из ребят, не видели ли они ее брата. Но в коридоре и в раздевалке никого не было. Сегодня вообще был день посещения кинотеатра, и все ребята отправились смотреть какой-то новый фильм. Но девочка, похоже, об этом забыла и, забравшись на подоконник в надежде увидеть кого-нибудь из окна, тихонько заплакала. В этот самый момент и зашел ее брат. Он всегда заходил самым неожиданным образом – тихо и незаметно.

– Зайнап, – осторожно, чтобы не вспугнуть девочку, позвал он ее. – Что ж ты ревешь, ты ведь сегодня именинница. Тебе петь и смеяться полагается, а ты что ж?

Девочка спрыгнула с подоконника и повисла на шее у брата, даже и не заметив в его руках лаковых туфелек. И вдруг она увидела синяки на его лице и порванную рубашку.

– Что с тобой случилось, Селик, – трясла она брата. – Тебе больно? Тебя, что, опять били?

– Да упал я, трусишка, упал. И вовсе мне не больно, – смеялся он, чтобы приободрить сестренку. – Зато смотри, что я тебе принес, вот!

И он протянул ей туфельки.

– Ой! – воскликнула она. – Это что, мне?

– А кому же еще? У меня ведь нет другой плаксы.

Зайнап выхватила подарок из рук брата и закружилась по комнате, мгновенно забыв обо всех своих обидах.

– Дела реза хуьлда хьуна, ваша*****. У меня еще никогда не было таких красивых туфель. Смотри, смотри, у них брошка серебряная! Вот девчонки удивятся, когда увидят такую красоту! – восхищенно приговаривала она, примеряя обновку. Туфли оказались впору и сидели на маленькой ножке, словно хрустальные башмачки Золушки. Селим был вознагражден за все свои старания: такой счастливой он давно уже не видел сестренку.

– Значит, у меня сегодня настоящий день рождения? – воскликнула она.

– Еще какой настоящий, – ответил брат и вынул из кармана большую плитку шоколада.

Девочка от восторга захлопала в ладоши.

 

 

* * *

Три года Жабраил Дагаев находился в заключении. И все это время следователь Ибраев Капан Ахметович пытался доказать его невиновность. Обвинение, грубо сфабрикованное спецслужбами, рассыпалось при первом же знакомстве с делом, но, как оказалось, обвинить человека было легче, чем оправдать. И все-таки этот день настал.

Когда Жабраила пригласили в кабинет начальника лагеря, он пытался предположить самое худшее: от перевода его в другой лагерь – система ГУЛАГа была всеобъемлющей – до открытия «новых обстоятельств», которые не известно еще на какой срок потянут. Но то, что услышал он от начальника, сразило его, точно молнией. Он даже не знал, как на это реагировать.

Вначале следователь ознакомил его с материалами дела, что-то зачитывая по бумагам, отчего Жабраил все ниже и ниже опускал голову, понимая всю безысходность своего положения. Потом его внимание стало рассеиваться и он уже с трудом ловил обрывки фраз. Потеряв всякое доверие к людям и правосудию, он уже давно не надеялся ни на что хорошее и только с содроганием думал о том, как там выживают его дети. Что с ними сталось и настанет ли когда-то момент, когда он сможет сполна отплатить им своей любовью и заботой за их утраченное детство?

Голова его кружилась, а может, это просто комната вращалась, точно при землетрясении? Перед газами плыли предметы, становясь все более размытыми, качался календарь на стене, да и сама речь следователя казалась замедленной и глухой, точно эхо в пустыне.

– Кажется, ему плохо, – услышал он голос начальника лагеря.

– Воды, воды быстро! – крикнул кто-то во весь голос.

И почти тотчас же Жабраил ощутил влагу на своих запекшихся губах. Именно в этот момент до него донеслась и последняя фраза приговора, который продолжал зачитывать следователь:

– Ввиду отсутствия состава преступления оправдать, определив в качестве места проживания первоначальный пункт назначения. Приговор вступает в силу с момента его подписания.

Эти слова Жабраил услышал отчетливо, но, кажется, не поверил, произнеся шепотом:

– Это вы про кого сейчас сказали? Чей приговор огласили? Мой, что ли?

– Әрине******, твой, твой, чудак-человек, – в радостном возбуждении закричал следователь Ибраев. – Ты свободен, Жабраил, слышишь?!

В этот момент начальник лагеря встал и, поправив китель, произнес официальным тоном слова, которые Дагаев слышал только обрывками фраз:

– От имени… сознавая всю тяжесть перенесенных вами лишений… приношу свои извинения.

Заключенный поднял голову. Лицо его было бурым. Лоб покрылся испаринами пота, который стекал по бороздкам морщин тонкими ручейками.

«А может, это слезы? – подумал следователь. – Ну, нет, чеченцы не плачут. Их нельзя сломить или поставить на колени, зато они смертны, как и все люди», – с горечью вынес свое определение Ибраев.

 

* * *

За те годы, что семья Дагаевых распалась, их землянка перекочевала в собственность других хозяев. Так что возвращаться бедолагам было некуда. Узнав об этом за несколько дней до оглашения приговора, Капан Ахметович ломал голову, что делать, ведь не могут же люди, в самом деле, оказаться на улице? По правде говоря, это не являлось частью его работы, но он не мог пройти мимо унижения и горя семьи. Опалив однажды свое сердце трагедией безвинных жертв, следователь принял их боль, как свою собственную. Он изучил множество документов, сопоставив их с рассказами спецпереселенцев, и ознакомился с леденящей душу трагедией чечено-ингушского народа, которая пополнила кровавый список жертв сталинского геноцида. А ужаснуться действительно было отчего.

23 февраля 1944 года весь чечено-ингушский народ, включая тех, кто еще находился в утробе, был объявлен врагом народа и с клеймом «изменники родины» выдворен из своей страны в Казахстан и Киргизию. На депортацию ушло 5 суток. Именно за такое время были осуществлены конвоирование и отправка 180 эшелонов по 65 вагонов в каждом с общим количеством переселяемых 493269 человек. Срок пребывания эшелонов в пути составлял от 9 до 23 суток. Такая вот печальная статистика. Товарные вагоны, в которые загоняли людей, конечно же, не были приспособлены для перевозки пассажиров. В них не было ни ступенек, ни сидений, ни печки, ни даже туалета. Вместо окон – маленькие люки, по два с каждой стороны. В стенах зияли щели, через которые задувал холодный февральский ветер. Но никому не давали возможности даже слова произнести. Все следовало принимать как неизбежность, часть наказания, которое полагалось «изменникам» за их «предательство». Вагоны набивались по 60-70 человек. Каждый представлял одну большую семью, для которой, казалось, не существовало ни прошлого, ни будущего. Всех интересовало одно только настоящее, а оно, это настоящее, состояло из того, как разделить краюху хлеба, где раздобыть глоток воды, что делать с умершими и новорожденными? Особенно тяжело приходилось женщинам. Воспитанные в строгих традициях почитания старших, они умирали от разрыва мочевого пузыря, стесняясь пройти в «нужничок», прорубленный прямо в полу вагона и завешенный занавеской. Роженицы, корчась от боли, умирали во время родов, так и не издав ни звука, и только крик новорожденного младенца извещал о том, что жизнь продолжается и вместо ушедшей матери на свет явился новый «изменник родины». Этот путь в народе окрестили «адом на колесах», «дорогой смерти». В одном из этих эшелонов ехал и Жабраил со своей матерью и двумя братьями. Все они погибли по пути следования, выжил только он один, самый старший из детей Дагаевых. Ему в то время шел девятнадцатый год. За операцию по выселению чеченцев и ингушей, в которой приняли участие 19 тысяч работников НКВД, НКГБ, «СМЕРШ», Л.П. Берия был награжден орденом Суворова I степени. Однако никакие награды не смогли поставить народ на колени. Вот наблюдения А. Солженицына в Казахстане, описанные им в романе «Архипелаг ГУЛАГ»: «Но была одна нация, которая совсем не поддавалась психологии покорности – не одиночки, не бунтари, а вся нация целиком. Это – чеченцы. Мы уже видели, как они относились к лагерным беглецам. Как одни они из всей джезказганской ссылки пытались поддержать Кенгирское восстание. Я бы сказал, что из всех спецпереселенцев единственные чеченцы проявили себя зэками по духу. После того, как их однажды предательски сдернули с мест, они уже больше ни во что не верили… Никакие чеченцы нигде не пытались угодить или понравиться начальству – но всегда горды перед ним и даже открыто враждебны».

Кого винить в этой непокорности? Не их же, доведенных до отчаяния. Но у всякого преступления должно быть свое наказание. Есть Высший Суд над каждым из смертных, Суд, перед которым все равны.

Капан Ибраев хотел хоть чем-то помочь семье Дагаевых. Вообще, уже с первого года совместного проживания, казахи, сами некогда перенесшие голощекинский геноцид и не понаслышке знавшие о том, как может подвергнуться гонению ни в чем не повинный народ, относились к чеченцам и ингушам с пониманием. Им нравились их трудолюбие, непоколебимая сила духа, отношение к религии, почитание старших, обычаи и традиции, и поэтому многие из них пытались помочь переселенцам с Кавказа, делясь с ними подчас последним из того, что имели сами. Эта трагедия коснулась и семьи Ибраевых. Дед Капана, Толеутай, имел небольшое хозяйство, которое кормило семью. Сказать, что он имел с него прибыль, нельзя, однако кусок хлеба всегда в доме был. Вот за такое «несметное богатство» он и попал в жернова коллективизации. Ретивые старатели в своем извечном стремлении угодить начальству до такой степени старались выслужиться, что зачастую обдирали народ, как липку. А тут еще и параллельная директива о переводе казахов на оседлый образ жизни. Словом, рушился весь привычный уклад, навязывалась чужая идеология, и самое страшное – умирали люди от голода и непривычных условий. Для расправы с несогласными были специально созданы внесудебные органы. Как было отмечено в Постановлении Верховного Совета Республики, только с 1929 по 1933 годы «тройками» ОГПУ было рассмотрено 9805 дел, принято решений в отношении 22933 лиц, из них к высшей мере наказания – расстрелу – приговорены 3386 человек, а заключены в лагеря на сроки от 3 до 10 лет 13151 человек. Миллионы людей погибли от голода и эпидемий, миллионы вынуждены были бежать за пределы родины. Но И. Сталин и его окружение, в частности, Ф. Голощекин, так и не признали своих ошибок. Более того, вся вина была взвалена на самих крестьян и на альтернативные партии, давно прекратившие свое существование. Так что, как может судьба повернуться к народу, казахи знали на своем личном примере. Знал и Капан Ибраев. А потому он продолжал обходить инстанции высокопоставленных чиновников, стараясь решить не только жилищный вопрос, но и вопрос трудоустройства своего подопечного. О том, что приказ об освобождении Жабраила уже подписан и прибудет в лагерь, он узнал неделю назад и именно поэтому спешил утрясти все формальности.

/Продолжение следует/

 

*Асыл аже – драгоценная бабушка (каз.)

**Айналайын – миленький (каз.)

***Курт – кусочки сушеного творога

****Спасибо, светик мой (каз.)

*****Да будет доволен тобою Аллах, брат (применяются, как слова благодарности) (чечен.)

******Конечно (каз.)

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.