http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Быть человеком Печать Email

Зинаида Чумакова

Повесть

Когда первые сани, груженные спецпереселенцами из Северного Кавказа, прибыли со станции Джусалы в голые степи Казахстана, местное население удивилось обилию их груза: лошади едва волокли обветшавший скарб.

– Ой-бой (1)! – восклицали аксакалы, – А говорили, что они едут без всякого багажа. Да ведь у них вещей больше, чем людей!

– И что это они такое привезли с собой? – с любопытством разглядывало местное население груз незнакомцев с Кавказа.

Все замерли в немом молчании после того, как первые трупы, обмотанные немыслимым тряпьем, легли на мерзлую землю.

– Цхьаъ, шиъ, кхоъ, диъ, пхиъ (2), – считал пожилой мужчина в каракулевой папахе тела своих соотечественников, прибывших, наконец, к месту назначения – в неведомые казахстанские степи.

Всего в пяти санях оказалось 14 мерзлых и скрюченных тел, которые вместе с живыми следовали «дорогой смерти» в неведомые края. Однажды став свидетелями того, как распоясавшиеся военные, сопровождающие эшелон со спецпереселенцами, выбрасывали из вагонов тела умерших, даже не присыпав их снегом, люди стали прятать трупы своих родственников, чтобы позже предать их земле. И вот теперь те лежат посреди степи, дожидаясь своей последней участи. Старики прочитали молитву и приступили к омовению тел обжигающим руки снегом. Собравшаяся толпа с ужасом смотрела на происходящее. И только после того, как мужчины, вооружившись камнями и палками, принялись рыть землю, до многих дошло, что они пытаются выкопать одну большую братскую могилу. Свою помощь предложили аксакалы. Они послали молодежь за кирками и лопатами, а потом все вместе стали рыть яму. Повозки, запряженные лошадьми, продолжали прибывать. Число покойников увеличивалось. Яма становилась все больше и больше. Но мужчины из последних сил продолжали копать. Затем, с помощью подручного материала, могилу перегородили на две части, чтобы отделить мужчин от женщин. Бабушки-казашки принесли хлеба и молока. Вначале накормили детей. Мороз усиливался. Мела поземка. Трупы медленно обрастали снежным саваном. Теперь их было 24: мужчины, женщины, старики и дети. Для всех них мучения уже закончились. Они больше не чувствовали ни боли, ни холода, ни голода, их не терзал стыд, они не думали о доме, их сердца не разрывались от обиды за предательство собственной родины. Здесь, в глухой степи, среди чужих людей, они нашли успокоение. Навсегда. Ото всего. Нежданно.

Завершив обряд захоронения, мужчины еще долго читали молитвы. Все вместе: чеченцы, ингуши, казахи. Женщины украдкой вытирали слезы, дети стояли притихшие и подавленные – кажется, только теперь они до конца осознали всю безысходность сложившегося положения: и то, что мама с папой не вечны, и то, что домой они могут больше уже никогда не вернуться.

Вечерело. Кровавыми гроздьями пламенел закат на холодном небосклоне. Морозный воздух обжигал бескровные лица спецпереселенцев, которым еще предстояло обжиться на чужбине.

Какой она станет для них, новая родина? Примет по-доброму или отвернется? Случается, что родину продают, но купить ее нельзя. Почтенный старец, от лица всех своих земляков искренне поблагодарив аксакалов и молодежь за помощь, ответил на вопросы своих соотечественников, а затем, устремив взгляд в бесконечное снежное пространство, задумчиво произнес:

– Ну, вот и породнились мы с тобой, земля казахов. Сегодня ты, точно мать, приняла в свое чрево сынов и дочерей Кавказа. Никто из нас еще не обрел здесь крова и пищи, не сыграл свадьбу, не разбил сад, а вот кладбище уже заложено и первые вайнахи легли в сырую землю. Пусть не по своей воле оказался здесь наш народ, но мы пришли с миром. Прими и ты нас по-доброму, неведомая земля единоверцев!

А потом, обращаясь к землякам, добавил:

– Приношу свои соболезнования всем вам, дорогие мои братья и сестры. Дала гечдойла царна, сан вежарий, йижарий (3). Горе наше безмерно, но и времени на то, чтобы оно улеглось, ни у кого нет. Скоро ночь наступит. Долг перед умершими мы исполнили, пора и о живых подумать. Давайте решать что-то с ночлегом, а с остальным определимся завтра.

– Амин! – подхватили собравшиеся.

Люди, словно очнувшись от этих слов, тотчас же принялись укладывать свои пожитки в сани. Жизнь продолжалась.

Говорят, мертвые живы, пока о них есть кому вспоминать, ведь подлинная урна усопших не на кладбище, а в забывчивых сердцах. Да, наши предки умели дорожить памятью. Кладбища возникали в самых живописных уголках селений. Они обносились забором из декоративного кустарника и окапывались рвом. А случалось, что искусные мастера изготавливали для ограждения кладбища металлические изгороди, резные и причудливые. Сюда нередко приходили люди, чтобы помолчать о главном, погрузившись в мир вечной тишины и склонив головы перед светлой памятью усопших. Живые строго следили за сохранностью могил, ухаживали за ними, чтобы не прервалась связь времен. Ведь все мы, как известно, гости на этой земле, и каждый в свой час найдет свое последнее пристанище на погосте. Как нашли его и те, кого похоронили в мерзлую землю Казахстана в 1944 году.

Есть такая французская пословица: «Если ты однажды почувствуешь, что ты – самый счастливый человек на свете, – сходи на кладбище. А когда почувствуешь, что ты – самый несчастный человек на свете, – сходи туда снова». «Вот такое оно, последнее пристанище человека. Страна мертвых, если мы о них забыли, и место поклонения, если нам дорога своя история. Ведь доподлинно известно: то, что умерло как реальность, живо как назидание», – размышляла Зайнап, стоя у могилы отца.

– Ва дада(4)! С тобой ушла не просто часть моей жизни, а часть истории нашего народа, в которой ты был и жертвой, и свидетелем. Без вины виноватый, лишенный прав и крова, отвергнутый страной, которую называл своей родиной, изнуренный непосильным трудом и вечными заботами о своих детях, ты, так и не дождавшись лучшей доли, навсегда остался лежать в земле сырой. Земле Казахстана. Но я помню твой аманат: найти сокровенные слова, чтобы высказать благодарность казахам за то, что в трудное для вайнахов время они не просто разделили с нами кров и пищу, но поделились самым дорогим, что только может быть у человека, – Родиной.

Зайнап прикоснулась рукой к холмику, над которым возвышался чурт – небольшая гранитная стела, какие традиционно устанавливают на вайнахских кладбищах, и точно заново пережила трогательные минуты общения с отцом. Его уроки.

Вот они с Селимом пришли со школы. Оба учились в начальных классах, только Зайнап – в первом, а брат – в четвертом. Он – рослый, крепкий, успевал и отцу по хозяйству помочь, и со старшими ребятами в асыки поиграть, а нередко и в местной потасовке проявить свой характер. Отец в таком случае всегда сердился:

– Ты что, опять подрался?

Голос его в такой момент становился суровым. Брат, виновато потупив голову, молчал – отцу в чеченских семьях не принято перечить.

– Да мы просто двор на двор отношения выясняли, – почти шепотом оправдывался он.

– Отношения? Мал ты еще, чтобы выяснять что-то. Для этого есть ребята постарше тебя. Ты что, не знаешь, что просто так дерутся петухи, а мужчина вступает в бой, когда защищает родину или женщину? Ты вот, к примеру, что защищал? Ничего! Просто попусту свои силы растрачивал. И может, даже невзначай причинил боль безвинному человеку! А это уже грех, – отчитывал он сына.

Зайнап в таком случае переживала за Селима. Она любила его и всегда о нем беспокоилась. Что бы между ними ни происходило, она никогда не жаловалась и не обижалась. На то он и брат. «Вот еще, – думала девочка про себя, – ябедничать на своего брата. Что я, совсем, что ли, без головы?» Эту фразу она подхватила от своей молодой учительницы и всякий раз вставляла ее в свою речь. Селим так же любил малышку. Он всегда приносил ей сладости и игрушки, рассказывал разные забавные истории, помогал готовить уроки, а иногда брал с собою в поле на прополку свеклы. Когда Зайнап уставала, брат устраивал ей мягкую постель из лопухов в тени деревьев, а сам продолжал работу. За это им платили деньги, начисляя трудодни, конечно, не как взрослым, но все же помощь в дом. Зато, когда наступало время обеда, все накрывали один общий стол прямо на траве. Чего тут только не было: вареная картошка, яйца, килька, лук, лепешки и даже баурсаки. Настоящий пир горой, как в сказке! Зайнап потом несколько дней ходила под впечатлением и все просила брата:

– Возьми меня завтра с собой в поле, я помогать тебе буду. Воду буду носить, когда кто-нибудь пить захочет, или траву с грядок собирать. Ну, возьми, пожалуйста, а?

Селим редко ей отказывал.

Разговор отца с сыном в тот день затянулся. Отец пытался объяснить ему что-то очень важное, что касалось и самой Зайнап, поэтому он не стал, как обычно, отправлять малышку в дом, а позволил ей остаться во время разговора.

– Вы, конечно, знаете, сан бераш (5), о том, что очень далеко отсюда, на самой благодатной земле, где всегда тепло и цветут сады в каждом дворе, находится наш родной край, имя которому – Кавказ. Там родились мы, оттуда родом ваши деды и прадеды, и вы должны были там родиться, но так уж вышло, что нас всех выслали сюда, в Казахстан, где мы живем в настоящее время. И вы родились здесь. А значит, эта земля тоже стала нам родной, так ведь? – дети в знак согласия закивали головами. – И мы должны любить и беречь ее, как берегли когда-то наш Кавказ, – продолжал отец.

Он говорил так убежденно и страстно, что слова его проникали в самое сердце. Дети внимали ему с интересом, а перед глазами у них вставали величественные горы Кавказа, которые они никогда не видели, но о которых думали в своих самых заветных мечтах. Старики часто говорили, что когда там, наверху, разберутся, то они поймут, что народ оклеветали, и отпустят всех домой. Но почему-то те, кто наверху, все никак не давали им этого разрешения. Иногда Зайнап представлялось, что их просто должны спасти могучие батыры, которые до сих пор не знают, что им нужна помощь. Батима аже(6) всегда уверяла ее, что «батыры – самые сильные и справедливые люди, они всем приходят на помощь, и вас в беде не оставят. Верь в это! Хорошего вообще в жизни больше, чем плохого». Зайнап верила. Она вообще была добрым ребенком и каждому стремилась отдать частичку своего тепла.

Отец любил ее безгранично и жалел только о том, что не мог осчастливить ее детства ни материнской лаской, ни достатком в доме, ни своим вниманием. Девчонка росла, предоставленная сама себе, под присмотром добросердечной ажеки, у которой и без того забот полон рот. Прервав размышления, Жабраил взглянул на свою малышку и, в приливе нежности, обнял ее, посадив на колени. Та от счастья вспыхнула, точно звездочка в ночном небе.

– Вот и выходит, – продолжал он, – что вы никогда не должны плохо относиться не только ко взрослым, но и к своим ровесниками. К людям вообще нельзя относиться плохо, а те, кто разделил с нами свою родину, стали для нас братьями. Запомните: вы должны любить этот край так, как любят свою родину. И, если понадобится, защищать его до последней капли крови.

Конечно, не все из того, о чем беседовал с ними отец, было понятно детям, но одно они уяснили крепко: они «не просто отверженные люди, без родины и флага, а чеченцы по крови, рожденные в Казахстане и обретшие здесь вторую родину».

– Так, значит, у нас есть родина?! – воскликнула Зайнап, запрыгав от радости на коленях отца.

– И даже две, – подтвердил тот, заключив детей в свои объятия.

Горячий степной ветер, осушив слезы Зайнап, ласково коснулся ее плеча, пробежал по волнистым волосам и, шепнув на ухо привычные с детства слова: «Я всегда буду с вами», – умчался вдаль, оставив неуловимое тепло отцовских рук. Зайнап зажмурила глаза, чтобы не вспугнуть мимолетное счастье. Она готова была поклясться, что всем своим существом ощутила его присутствие.

– Хьо вуй из, дада (7)? Я ведь знаю, что это ты. Ну, подай мне хоть какой-то знак! Мне это так важно!

И вдруг пролетавший жаворонок, изменив свое направление, развернулся в их сторону и, медленно опускаясь вниз, стал кружить над залитой солнцем могилой. Зайнап только успела помахать ему рукой. Пристально вглядываясь в небо, она старалась найти среди плывущих облаков очертания дорогого человека. Но все сливалось перед глазами, плечи затекли, и голова шла кругом. И тогда, оторвав свой взор от бесконечного неба, она медленно отошла к разросшемуся неподалеку карагачу и, укрывшись в его тени, предалась воспоминаниям.

– Столько лет прошло, дада (8), после нашей последней встречи, а растревоженное сердце все никак не обретет покоя. Тебя нет с нами, наша Чечня перенесла чудовищную войну, а у нас с Селимом здесь, в Казахстане, образовались свои семьи, которым мы передали твой аманат – любить и беречь этот благодатный край. И только память всегда на службе у сердца. Стоит только закрыть глаза, как побегут перед мысленным взором картины прошлого.

 

* * *

До чего же сильное чувство – голод. Ну, просто ни о чем другом не думается. Зайнап вертит головой во все стороны. «Интересно, как это ребята терпят? Я бы вот сейчас что угодно проглотила, если б, конечно, оно у меня было. Вон Женька, сидит себе, как ни в чем не бывало, да и Берик тоже. Отчего же я такая нетерпеливая?!» Зайнап в отчаянии до боли сжимает пальцы рук, чтобы отвлечь себя от мыслей о еде. «Большая ведь уже, целых пять лет, а все никакого терпения нет, чуть что, сразу есть хочется», – отчитывала себя девочка. На глаза навернулись слезы. «Вот несчастье-то, – с ужасом подумала она. – Вдруг кто заметит. Стыд-то какой!» Зайнап спешно закрыла лицо руками. «Только бы никто не обратил внимания. И верно, я настоящий хлюпик, не зря меня Селим всегда дразнит. Ему хорошо, он взрослый, на целых три года старше меня. Вот была бы у меня еще сестренка, она бы меня пожалела», – страдальчески сокрушалась малышка, шмыгая носом. Но, словно решив пожалеть девочку, тяжелые тучи, которые уже больше часа угрожающе висели над речкой, разразились сильным ливнем. Все, мигом сорвавшись с мест, лихо припустились врассыпную.

– Зайнап, давай руку, а то отстанешь! – кричала Эмма, стремясь перекричать шум ливня.

Эмма была старше Зайнап всего на полгода, но ей невероятно нравилось представлять из себя взрослую, чтобы всех поучать и воспитывать. Между собой девочки, хотя и нередко ссорились, все же находили общий язык и по-прежнему оставались подругами. Вот и сейчас Зайнап, конечно, не понравилось, что Эмма командует ею, как маленькой, но она сдержала себя, за что и была щедро вознаграждена. Эмма пригласила ее к себе домой, чтобы высушить вещи. Зная, что Селим может отругать ее за такой внешний вид, Зайнап радостно закивала головой, и подружки, взявшись за руки, помчались по знакомой тропинке.

Ирма Фридриховна, как всегда, хлопотала у печи. В доме вкусно пахло горячим хлебом. На столе стояло блюдце с сахаром и дымился начищенный до блеска самовар.

От всего увиденного у Зайнап закружилась голова, она почувствовала острый приступ тошноты и почти тотчас же, потеряв сознание, упала на пол. Перепуганная женщина, пытаясь привести ребенка в чувство, вдруг поняла, что это самый обычный голодный обморок. Когда девочка пришла в себя, она накормила ее, напоила чаем и, укутав в одеяло, уложила в постель.

Час спустя подружки, сытые и радостные, вприпрыжку бежали к дому Зайнап. Дождь закончился. Из-за туч выглянуло яркое солнышко, которое приятным теплом разливалось по всему телу, и жизнь казалась яркой и радостной. Так и хотелось сделать что-то очень доброе, отчего у всех людей сразу поднялось бы настроение. «Вот сейчас первому, кто покажется на дороге, я обязательно скажу: «Здравствуйте! Пусть у вас все будет хорошо!» – подумала девочка, откусив кусочек нежнейшего хлеба с маслом. Но вдруг увидела, что прямо по дорожке к ней приближается отец.

Смешанное чувство нежности и страха пронзило ее маленькое сердечко. Зайнап любила своего папу той восторженной детской любовью, которая обращает объект обожания в кумира. Но он всегда воспитывал ее в строгости. «Сейчас, наверное, отругает за то, что я с самого утра нахожусь «на улице, точно непослушный мальчишка». Хорошо еще, что про речку не знает, а то бы совсем огорчился. И что это я такая невезучая? Могла бы незаметно в дом пройти, так нет же, попалась! Вот теперь держись!» – точно старушка какая, мысленно отчитывала она себя.

Но отец, как ни странно, смотрел на нее с каким-то отчаянием. В его глазах застыла боль. Так бабушка Батима иногда смотрела на девочку, называя ее с нежностью менің ботам, что в переводе с казахского означало «мой верблюжонок». Отец говорил, что ажека добрая и смотрит на нее с состраданием. «А теперь он сам сострадает мне. Почему?» Мысли девочки прервал голос отца.

– Хлеб с маслом? – удивленно выдохнул он, устремив взор на зажатый в кулачке ребенка бутерброд. – Откуда?

Его лицо покрылось пятнами.

– Тетя Ирма дала, – виновато произнесла малышка, спрятав руки за спину. Она, конечно, не понимала, что такого плохого совершила, но, судя по настроению отца, могла предположить, что чем-то все-таки огорчила его.

– И ты взяла? – с укором спросил он.

– Взяла, – чуть не плача от досады, промолвила девочка.

– Как ты могла? – отец посмотрел на нее с таким укором, что малышка сама почувствовала презрение к себе. То ей голодно, то ей холодно, а все должны возиться с ней, точно с избалованным ребенком. А теперь вот еще и папу огорчила, который всегда был так добр к ней и которого она любила больше жизни. Ну, вот что это такое, как теперь жить дальше?

Зайнап от горя не выдержала и разрыдалась на всю улицу. Отец растерянно посмотрел на ребенка. Он вовсе не хотел доводить ее до слез, но ведь она должна уже понимать, что так вести себя нельзя! Однако жалость взяла верх и он, нагнувшись, поднял малышку на руки. Она была легкой, точно пушинка, осунувшейся, с каким-то затравленным взглядом. Обвив своими тонкими ручонками его шею и спрятавшись на широком плече отца, Зайнап прекратила плакать и только тихо всхлипывала в его объятиях.

Сердце Жабраила готово было выпрыгнуть из груди от тревоги за своего ребенка. Он воспитывал детей один. Их мать умерла три года назад, когда Зайнап только училась делать свои первые шаги. Жили тяжело, даже хлеба досыта не ели. Жабраил хватался за любую работу, какая только подворачивалась. И хотя он был мастером на все руки, но работник с двумя малолетними детьми – не самый лучший вариант для любого хозяйства. К тому же спецпереселенец из Северного Кавказа – он, как и весь его народ, вызывал некую настороженность, ведь государство на этот счет имело свои директивы, которые формировали общественное мнение и позволяли всех чеченцев и ингушей поголовно объявить врагами народа, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Абсурдное по своей сути, это обвинение, тем не менее, полностью находилось в русле логики советского руководства сталинской эпохи, ведшего политику государственного террора, когда «антисоветскими» объявлялись целые социальные слои или отдельные народы. Трудностей было немало. Всюду голод, смерть, болезни, отсутствие элементарных бытовых условий. Вот и у его Ашат не хватило сил, умерла в самом расцвете, едва только исполнилось 28 лет, оставив на него двух малолетних детей.

– Эх-хе-хе, – выдохнул мужчина. – Вдвоем нам было бы легче пережить все трудности, Ашат. Да и детям без тебя плохо. Ну что я им могу дать, когда они без матери обойтись не могут – маленькие ведь еще? – произнес Жабраил.

– С кем ты разговариваешь, дада? – встрепенулась девочка.

– Да так, моя малышка, сам с собой. А сейчас вот и с тобой поговорить хочу.

Он переступил порог времянки и поставил Зайнап на пол. Та напряглась. Сразу же заметив ее волнение, отец попытался успокоить девочку:

– Ну-ну, не стоит переживать, мы ведь с тобой поговорим как взрослые люди.

Девочка в знак согласия несколько раз кивнула головой. Ей нравилось ощущать себя взрослой.

– Вот ты взяла угощение у тети Ирмы, возможно, даже последнее из того, что у нее было.

– Нет, дада, не последнее! – горячо заверила его девочка. – У нее даже пирожки были и сахар. Она меня, знаешь, как сильно накормила! Просто тетя Ирма – добрая! – уверяла девочка, но, заметив, как отец смотрит на нее, тотчас же остановилась и виновато произнесла: – Прости, что перебила тебя. Я знаю, что должна была вначале выслушать все, что ты скажешь.

– И это верно, – подтвердил отец. – Но, кажется, я понял, почему ты ела пирожки, а также взяла хлеб с маслом. Ты была голодна, так ведь?

– Так, – покорно произнесла она, потупив голову.

– Вот видишь, – продолжал отец. – Теперь и тетя Ирма это знает. Конечно, в этом моя вина. Однако придется потерпеть еще немного, пока мне выплатят деньги за работу. Но ведь это только наша беда, о которой никто знать не должен. Я вот принес тебе кое-что, – и он, вынув из кармана сверток, положил его на стол. – Так что тебе будет чем перекусить и сегодня, и завтра. А там еще что-нибудь придумаю. Аллах не оставит нас своей милостью! Но запомни на будущее: наш народ никогда не сгибается перед трудностями. Мой отец нередко говорил мне: «Даже если будешь умирать от голода, кричи, что объелся и поэтому умираешь, а не потому, что тебе нечего есть. Ты поняла, о чем я говорю, Зайнап? – совсем как взрослой твердо сказал отец. – Я хочу, чтобы ты выросла настоящей чеченской девушкой, гордой и терпеливой. Чтобы никакие беды не превратили тебя в животное. Сейчас вот и Селим вернется, тоже что-нибудь тебе принесет. Они с дядей Андарбеком сегодня на полях работают.

– Япыр-ай (9), Жабраил, что за разговоры ты ведешь с ребенком? – с укором уставившись на мужчину, произнесла Батима апай(10), ставшая невольной свидетельницей их разговора.

Боясь, что ее боташку отругают, она незаметно увязалась за ними, но, услышав серьезный разговор, решила остаться за полуоткрытой дверью, чтобы, улучив момент, объявиться, когда понадобится ее помощь. За это время она успела сходить домой – они жили напротив, и вернуться назад с тарелкой румяных баурсаков и кружкой молока. Увидев бабушку, Зайнап бросилась к ней, обнимая ее за ноги. Та принялась ласкать девочку, гладя ее по головке и что-то быстро приговаривая по-казахски. Потом, усадив ее за стол, придвинула тарелку. Баурсаки искрились в лучах, что пробивались сквозь мрачное окно времянки. Их румяные маслянистые бока, казалось, осветили всю комнату, в которой вдруг стало тепло и уютно. Протянув ребенку кружку молока, она, покачав головой, произнесла:

– Зря ты думаешь, Жабраил, что это только ваша беда и она больше никого не касается. Вон у нас на станции все только и говорят о вас, о том, что нужно идти к председателю и просить для тебя какую-нибудь постоянную работу. Ты ведь и на тракторе можешь, и на машине, и починить что-нибудь готов. А насчет девчонки я так тебе скажу: кружка молока да кусок хлеба в нашем доме всегда найдутся. Так что не волнуйся, иди и спокойно работай, за боташкой я сама присмотрю. И запомни: пока я жива, она от голода не будет умирать! Ишь ты, чего удумал!

Но сама Зайнап этих слов уже не услышала. У нее сегодня был долгий и не по годам серьезный день. Так что, выпив кружку молока, она уснула прямо за столом, положив голову себе на ладони.

 

* * *

В Кустанайскую область спецпереселенцы с Северного Кавказа, упраздненной Чечено-Ингушской АССР, прибыли в марте 1944 года. Всего 10840 семей, составляющих 45275 человек. Специальным Постановлением Совнаркома для них устанавливался особый режим проживания и передвижения по местам расселения, который контролировался органами НКВД. Прибывшие были расселены в 16 районах области. Большую их часть распределили в Тарановский, Федоровский, Орджоникидзевский, Карабалыкский, Семиозерный районы. Из них 2289 человек, по официальным данным, которые на самом деле можно смело умножить на десять и более, умерли сразу по прибытии в назначенное место и в первые месяцы проживания.

Так, волей судьбы и с подачи «отца народов», для чеченцев и ингушей казахстанская земля стала второй родиной, приютившей их в военные годы, а для многих, которые уже никогда не вернутся назад, – и последним пристанищем.

Одним из первых решений областного руководства было утверждение плана упрощенного жилищного строительства на первое полугодие для прибывших переселенцев в количестве 125 домов и плана кредитования на 525 тысяч рублей. Исполкомы райсоветов вели подготовительные работы по заготовке местных материалов: леса, хвороста, камыша, глины. Многие чеченцы и ингуши сразу же, с наступлением оттепели, сами принялись строить землянки – какая-никакая, а все же крыша над головой. Видя усердие горцев, казахи оказывали им поддержку: кто подводу выделит, кто рабочей силой поможет, а кто и питанием обеспечит. Случалось, и техникой помогали, но под большим секретом, – трактора в поле были на учете.

Жили трудно. Не редкими были случаи истощения, дистрофии и смерти людей. Председатель Пресногорьковского райсовета информировал председателя Кустанайского облисполкома Керимбаева, что «при проверке материального положения переселенцев чечено-ингушской национальности в количестве 460 семей выявлены случаи исключительно тяжелых условий проживания у 2005 человек, совершенно не имеющих продуктов питания – у 1864 человек. Согласно полученной разнарядке на ноябрь-декабрь 1944 года и январь 1945 года, спецпереселенцам было распределено 98 центнеров продовольствия, что составляло 51 грамм на человека». Со стороны колхозов отпуск продуктов был просто невозможен, так как в первую очередь хлеб был нужен Красной Армии. От недостатка продовольствия в районе участились случаи опухания, истощения и смертности.

Непомерно тяжелые условия жизни спецпереселенцы переносили хотя и мужественно, но невероятно трудно, особенно дети. Не привыкшие к морозам, без одежды и обуви, зачастую даже просто без теплых вещей, не имея постоянного жилья, они умирали от переохлаждения в неприспособленных для проживания жилищах либо замерзали прямо на улице. Видя это, казахи, сами испытывающие нужду, делились с ними последним, особенно те, кто брал к себе семьи на постой. Трагедия народа, которая разворачивалась на их глазах, не могла оставить их равнодушными. Они нередко обращались к местным властям с просьбой оказать помощь чеченцам и ингушам. Видя, что переселение народа явно принимает открытую форму геноцида, который происходит на глазах у всей общественности и может привести к нежелательным последствиям, власти иногда шли на некоторые уступки. Так, например, Совнарком обязал на местах отпускать специальные наряды на шерсть для изготовления валяной обуви, из которой бы предприятия местной и кооперативной промышленности могли изготавливать валенки, а райпотребсоюзы – отпускать их по спискам только переселенцам. Причем, и скот, и одежда распределялись для них бесплатно, как возврат изъятого на Кавказе. Но, судя по обнародованным уже в настоящее время документам, не все было так гладко.

К примеру, Карабалыкский район изготовил 800 пар валенок, а передал по назначению всего 287. Кожаной обуви и полушубков не было выдано вообще, несмотря на отпуск для района и кожи, и овчины.

В Кустанайском районе из выделенных 3370 огородных приусадебных участков переселенцам досталось только 198. Хотя в отчетах все сводилось к выполнению заданий в полном объеме. Трудности и испытания заставляли вынужденных переселенцев бороться не только за право жить достойно, но и просто выживать. Примерно такая же картина наблюдалась и в других регионах Казахстана. Больше повезло тем, кого направили в южные районы. Они меньше мерзли и могли кормиться плодами из садов и огородов.

 

* * *

В этом мире все относительно: не познав трудности, не постигнешь радости. Кто здоров, того болезни не пугают, кому есть что терять – теряет совесть, кому нечего терять – обретает свободу. Постижение этой истины к Зайнап пришло рано. И было оно вызвано новой трагедией, которую ей особенно тяжело было перенести.

Однажды отец, как всегда, поцеловав сонных детей, вышел из дому, в темень раннего зимнего утра. Затем, через несколько минут, вернулся с ажекой, которая, семеня за ним старческой походкой, о чем-то горько сокрушалась. Селим проснулся и, взглянув в лицо встревоженного отца, произнес испуганно:

– Что случилось, отец?

– Х1умма дац, во1, д1авижа(11). Я думаю, что все будет, Дала мукъалахь(12), хорошо, но, если что, помни: ты уже взрослый, береги себя... ради Зайнап береги! Возможно, теперь она сможет рассчитывать только на твою помощь – не подведи меня! С вами пока останется ажека, ну, а дальше – как Аллаху будет угодно.

Пройдёт время и Селим узнает, что отца осудили и отправили в лагерь для политических заключенных отбывать какую-то провинность. Постигнет и чудовищную несправедливость системы политических репрессий, а пока эта самая система колесом прошлась по их душам, оставив кровавые рубцы на всю жизнь и лишив их детства. В тот день, когда отец не вернулся домой, Селим заменил своей восьмилетней сестренке и его, и мать, вдруг став не погодам взрослым. Спустя две недели их отправили в детский дом. Вот уж где Селиму пригодился опыт кулачных боев и умение постоять за себя! Повезло еще и в том, что от природы он был рослым и крепким мальчишкой и в свои 11 лет казался гораздо старше сверстников. Быть может, и обошла бы их стороной «детская дедовщина», не окажись здесь трех великовозрастных воспитанников, которые ещё два года назад должны были покинуть данное заведение по причине выпуска, но поскольку идти им было некуда, сердобольный директор оставил парней в детском доме до лучших времён. А пока эти времена не наступили, зарвавшиеся молодчики издевались над беззащитными воспитанниками, заставляли их воровать сигареты у воспитателей, приводили в палату своих дружков и распивали спиртные напитки, гоняя детей на кухню клянчить продукты – будто бы для себя. Кто не исполнял их прихоти, тех избивали. Вот в такую атмосферу попали Селим с Зайнап. Труднее всего приходилось девочке, ведь она не привыкла перечить старшим, отчего и попадала постоянно в какую-нибудь историю. Зато ее брата словно подменили. Почувствовав на себе двойной груз ответственности, он следил за каждым ее шагом, боясь, что сестрёнка попадет под дурное влияние. И сам старался во всем быть для неё примером. Он учил с ней уроки, заплетал косички, следил, чтобы никто не обидел малышку. Сам до конца не понимая, что это означает, он с усердием отличника стремился сделать из нее человека. Но малышка не понимала, чего от нее хотят, и страдала. Селим же будто дал обет опекать ее днем и ночью, защищая от нападок сверстников и даже, как ему казалось, суровых замечаний воспитателей. В детском доме существовал неписаный закон: всех воспитанников стригли наголо – и мальчиков, и девочек. Это была своего рода борьба с педикулезом. Но разъяренный брат не позволил обрезать красивые и густые волосы Зайнап.

– Нельзя, – кричал он, – этого никак нельзя делать! У нас девочка не должна ходить без волос! Меня стригите, а ее не трогайте! Не подпущу! – точно затравленный волчонок, бросался на всех Селим.

– Как это нельзя? – возмутилась медсестра Мария Петровна. – Ты, что ли, будешь следить за ее волосами, мыть голову, заплетать косички, чтобы она вшей не подхватила, а?

– Я буду! Я всё буду сам делать.

– Скажите, какая принцесса выискалась, – продолжала возмущаться медсестра.

– Она не принцесса, она – моя маленькая сестрёнка, – никак не мог успокоиться мальчишка.

– Да оставь ты парня, не видишь, что ли, совсем затравили ребёнка, – похоже, вовремя вмешалась в разговор воспитательница Гульнара Калиевна. – Подойди сюда, Селим! Ну, что же ты? Не волнуйся, здесь никто не причинит боли ни тебе, ни малышке. Это теперь твой дом.

И она протянула девочке руку. Брат тотчас же строго взглянул на Зайнап, словно пытаясь послать ей некий запрещающий знак, но девочка уже так устала от всей этой борьбы, что с удовольствием вложила свою маленькую ладошку в большую и теплую ладонь доброй тети. Ей хотелось ласки. Хотелось, чтобы её любили, гладили по головке, пели песню на ночь, которая называлась таким красивым словом – «колыбельная». Иногда такую песню для своей маленькой боташки пела ажека.

 

/Продолжение следует/

 

1 – Ой-бой! – восклицание (каз.).

2 – Один, два, три, четыре, пять (чеч.).

3 – Да смилостивится над ними Всевышний, мои братья и сестры (чеч.).

4 – О, отец! (чеч.).

5 – дети мои (чеч.)

6 – аже – бабушка (каз.).

7 – Это ты, папа? (чечен.).

8 – Папа (чечен.).

9 – Япыр-ай – восклицание, выражающее недовольство (каз.).

10 – Апай – обращение к старшей женщине (каз.).

11 – Ничего, сынок, иди – ложись спать (чечен.).

12 – Даст Всевышний (чечен.).

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.