http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Белая птица /Хайбах/ Печать Email

Лула Куни

 

/Киносценарий. Журнальный вариант./

Окончание.

118. Нат. В селе.

 

Брезжит рассвет.

Саид со скалы видит, как людей сгоняют к центру села, выгоняют сельчан из домов. Слышит выстрелы, крики детей, женщин. Бежит в село.

На подходах к селу его задерживают солдаты НКВД.

Он вырывается. Начинается драка.

Саида оглушают прикладом. Протыкают штыком. Тащат к пропасти, сбрасывают.

 

 

119. Нат. Хайбах. 27 февраля. На рассвете.

 

Улицы села заполнены вооруженными солдатами НКВД. Солдаты выбивают прикладами двери. Вламываются в дома.

Слышен плач проснувшихся детей, причитания и мольбы женщин.

Мужчин в селе мало. Большей частью – старики, женщины, дети.

Любое сопротивление жестоко подавляется. Слышна стрельба.

Женщины рыдают над телами убитых, солдаты бьют их прикладами, отгоняют, оттаскивают тела убитых к краю обрыва – скидывают.

Одна беременная женщина, увидев расстрелянного мужа, бросается на солдат. Ее пристреливают и скидывают в пропасть.

Людей собирают в центре села. Держат под конвоем.

Подгоняют людей из соседних сел. Молодых и здоровых, могущих самостоятельно пройти десять километров до райцентра, уводят под конвоем.

 

 

120. Инт. В доме.

 

Солдаты вламываются в дом на окраине села.

На поднаре у окна сидит старушка.

Услышав шум, откликается: «Сапият, ты уже пришла?» – шарит посохом вокруг: «Подойди…»

Один из солдат приближается к ней. Смотрит в глаза. Проводит перед глазами рукой.

Старушка явно слепа.

Не дождавшись ответа, она трогает подошедшего солдата. Почувствовав грубую ткань шинели, радостно восклицает: «Леми, ты?! Как же долго тебя не было! Как ушел на эту войну осенью – так ни слуху от тебя… Здравствуй, внучок!» – привстает, пытается обнять его.

Солдат толкает ее: «Пшшла, ведьма!»

Забегает девушка: «Нана!»

Быстро одевает старушку, выходят под окрики солдат.

Старушка: Куда мы, доченька? Что это за люди?

Дочь: Ничего, Нана, все хорошо.

Старушка: Ты плачешь? Что это за крики?

 

 

121. Нат. Хайбах. У конюшни.

 

Люди плачут, расставаясь. Угоняемые солдатами наспех обнимают остающихся.

Офицер: Всех, кто не может идти до райцентра, – в конюшню!

Солдаты начинают заводить людей в конюшню. Это немощные старики, больные и сопровождающие их, одинокие женщины с малолетними детьми.

К офицеру подходит старший чин (комиссар госбезопасности 3-го ранга Гвишиани): Как обстановка?

Офицер: Всё под контролем, товарищ комиссар государственной безопасности 3-го ранга!

Гвишиани, читая вывеску на здании сельсовета: Колхоз имени Лаврентия Павловича?

Офицер: Так точно!

Гвишиани, насмешливо: Чудны Твои дела, Господи...

Офицер: Так точно, товарищ комиссар...

Гвишиани, раздраженно: Что «так точно»? Не на плацу. Людей много… Постарайтесь не создавать шума. Успокойте эту неорганизованную массу...

Офицер: Есть!

Идет к конюшне. Обращается к собравшимся в конюшне жителям: Соблюдайте спокойствие. Здесь тепло, сухо… За вами придет транспорт. Ждите.

Выходит. Не поворачиваясь, цедит сквозь зубы солдату: Не тяните. Как только зайдут – закрывайте ворота.

Тот, так же тихо: Есть…

 

 

122. Нат. Хайбах. У конюшни.

 

Махма показывает солдатам и офицерам удостоверение.

Он оказывается сотрудником секретного отдела НКВД.

Это происходит при его односельчанах, которых собирают перед конюшней. Однако это его не волнует. Он суетится, показывая «корочку» то одному, то другому из солдат.

Когда людей загоняют в конюшню, Махма держится несколько высокомерно.

В толпе загоняемых в конюшню людей замечает отвергнувшую его Хаву со старыми родителями.

Она с холодным презрением смотрит на него – у него непроницаемый вид.

Среди людей зритель видит так же Седу со свекровью – у обеих на руках дети. Старшего мальчика ведут за руку.

Махма говорит причитающей женщине в толпе: «Пришлют самолет, не кричи!» (Слова, услышанные им от стоящего у ворот конюшни энкавэдэшника, когда он, видя, что в конюшню загоняют стариков, больных и женщин с детьми, наивно спросил: А как их доставят на равнину? – и мелкий чин, усмехнувшись, ответил: Самолетом.)

 

 

123. Инт. Хайбах. В конюшне.

 

Людей в конюшне много. Тесно.

Слышен детский плач.

Матери тихо успокаивают их.

Старики держатся в дальнем углу – чтобы не смущать молодых матерей.

Старые женщины причитают.

Один из стариков, возвысив голос: Люди, лучше помолимся. Что бы ни случилось – все предопределено Всевышним. Не пугайте детей слезами.

Кто-то из толпы собравшихся: Они обещали прислать транспорт.

Старик, успокаивающе: Да. Может, и у них есть что-то человеческое. Их офицер говорил, что немощных надо собрать здесь, чтобы они не мучились в дороге. Подождем транспорт.

Женщина: А зачем всех сюда загнали? Мы могли и на улице подождать.

Ей отвечает другая: На улице снег. Мы ведь не можем детей студить. Здесь теплее, чем снаружи.

Все понемногу успокаиваются.

Слышен тихий плач детей, слова молитвы, которую повторяют старики.

124. Нат. Хайбах. У конюшни.

 

Махма, видя, как закрывают на крепкий засов ворота конюшни, заваливают их, – начинает нервничать.

Кружит около методично заливающих бензином солому под стенами конюшни солдат, что-то пытается спросить, кого-то неловко хватает за руки.

Его грубо отталкивают, не вдаваясь в объяснения.

Гвишиани указывает пальцем на Махму: Что здесь делает штатский?

Того подводят к нему. Махма показывает свое удостоверение сотрудника НКВД.

Гвишиани: Чеченец?

Махма неуверенно кивает.

Гвишиани поворачивается к офицеру, вполголоса: Без свидетелей...

Делает ему рукой скашивающий жест. Офицер отводит Махму на два шага в сторону, дважды стреляет ему в голову.

Гвишиани приказывает поджигать конюшню.

Огонь охватывает строение.

Через несколько секунд из конюшни раздаются пронзительные крики.

Солдаты готовят огневые позиции.

Пламя поднимается к небу.

 

 

125. Инт. Хайбах. В конюшне.

 

В полутьме конюшни, за говором толпы, не сразу слышен шум снаружи.

Седа с детьми и свекровью сидит в углу.

Вдруг кто-то громко говорит: «Послушайте! Что это? Вы слышали?»

Люди замирают, прислушиваясь.

Один из стариков: «Они поджигают сено… Нет… К выходу! Все к выходу!!!»

Едкий дым начинает проникать сквозь окна, заволакивает всё вокруг.

Люди задыхаются в дыму.

Кто-то из матерей пытается выкинуть детей через высокие окна конюшни.

Гул пламени.

Пронзительный женский крик: «Ва Дели! Мы горим!»

Люди в панике начинают толпиться к выходу, кричат.

Толпа безумствует. Люди бьются о стены, шарят в темноте, натыкаются друг на друга.

Старики тщетно пытаются успокоить людей – их возгласы тонут в криках ужаса... Огонь уже внутри…

Седа, видя, что уже ничего не сможет сделать, срывает с себя шаль, укрывает ею детей и просто ложится на пол в углу конюшни, закрыв их телом – от огня и обезумевшей от страха толпы. Ее примеру следуют еще несколько женщин…

Люди превращаются в одну безумную кричащую массу.

Толпа рвется к выходу. Первые ряды – у самого выхода – бьются о ворота конюшни. Толпа сзади напирает.

В дыму и пламени уже не видно ни лиц, ни людей…

Рев пламени и безумный вой горящих людей…

 

 

126. Нат. Хайбах. У сожженной конюшни.

 

Пламя поднимается высоко над крышей конюшни.

В реве пламени слышны пронзительные людские крики.

Люди из конюшни валят ворота конюшни.

Солдаты снаружи стоят наготове.

Гвишиани кричит: Огонь!

Солдаты стреляют из автоматов и ручных пулеметов.

Первые ряды людей падают. Строчат пулеметы.

Больше никто не вырывается. Не слышно и человеческих криков. Оглушительная тишина. Солдаты стоят в оцепенении.

 

Гвишиани приказывает чинам: Контрольная проверка!

Те идут в сопровождении солдат вдоль стен конюшни – проверяют, все ли мертвы.

 

 

127. Нат. Село Хайбах.

 

Гвишиани спрашивает: «Все?»

«Никак нет, товарищ комиссар госбезопасности. Остались в урочищах – на зимних пастбищах».

«Отловить и ликвидировать».

«Трудно будет».

«Отставить разговорчики! Дороги минировать. Водоемы и продукты травить. Выкуривать будем…»

 

 

128. Нат. В горах. Ущелье.

 

Сумерки. На дне пропасти лежат тела. По склону ущелья пробегает небольшая волчья стая. Скрывается в зарослях. Неожиданно один из зверей возвращается. Долго смотрит на лежащие тела. Спускается по склону. Подходит к одному из тел. Обнюхивает его. Это Саид. Он без сознания.

Волк пытается его потянуть, ухватившись зубами за рукав гимнастерки. Саид не приходит в себя. Вечереет. В ущелье становится темно. Волк поднимается по склону. Затем, встав у обрыва, воет. Скрывается в темноте.

129. Нат. Там же.

 

Через некоторое время слышны голоса. Волк трусит впереди. За ним – явная погоня. У волка в зубах ягненок. Он подбегает к бездыханному Саиду. Кладет у него в головах добычу. Смотрит в темноту, явно ожидая кого-то. Появляются пастухи – вчерашние спутники Саида. Видят лежащего Саида. Переворачивают его. Он стонет. Они поднимают его, уносят.

Волк, не замеченный ими, уходит… Потом, минуту спустя, возвращается за своей добычей и скрывается с нею.

 

 

130. Нат. Хайбах. У сожженной конюшни.

 

Вечер. Военные ушли.

На пепелище собираются люди.  Пастухи, люди из соседних сел, сумевшие скрыться от солдат в горах. Люди идут к руинам конюшни. Собирают останки сожженных. Кладут рядами.

Молодым – юношам – не позволяют хоронить убитых. Старик своему старшему сыну, показывая на младшего: «Не пускай его сюда…» – «???» – «Не позволяй ему видеть вблизи зло Зверя. Это убьет его душу. А ему надо жить. Выжить…»

Кадры: Ночь сменяется днем – и так несколько суток хоронят трупы погибших. Во время похорон мужчины плачут.

Подростки держат ночью свечи – стоя под кошмами, чтобы не было видно огоньков свечей… Их не подпускают близко.

Одного подростка рвало, потом он словно окаменел.

 

 

131. Нат. На следующий день. Там же.

 

Люди продолжают собирают останки сожженных. Вечереет. Раненый Саид сидит, понурившись, у тела отца. Принимает короткие соболезнования. Тело уносят на носилках.

Один из молодых сельчан-подпасков, знакомый зрителю по сцене у костра накануне сожжения, протягивает ему на ладони маленькие оплавившиеся горошинки: «Вот… Нашли. В углу. Там… Она умерла, прикрыв собой малышей...»

Саид замороженно молчит, не поднимая головы. Молодой человек вкладывает бусинки в ладонь ему и молча отходит. Саид долго смотрит, как красные бусы отсвечивают на холодном закатном солнце, и только потом сжимает ее.

Наступает ночь.

На экране – цепочка факелов. Похоронная процессия.

Силуэт сидящего Саида – на фоне ночного неба. Слышен только его шепот: «Дай мне силы жить дальше. Дай мне силы жить...»

Утром его видят с совершенно белой головой.

 

 

132. Инт.-Нат. Заимка. Лес. Пещера.

 

Есимат. Сестра Саида и Салаха. Живет с детьми на урочище, поэтому солдаты не приходили их выселять. Муж на фронте.

После выселения и трагедии в Хайбахе (страшную картину сожжения она видит, когда, оставив младших детей на попечении старшей дочери – лет десяти-одиннадцати – идет в село за продуктами) Есимат начинает прятаться с детьми, переходя каждые два дня на новое место. Боится разжечь костер, кормит детей сырыми продуктами, сырым мясом, просто отбивая его на камне.

Солдаты преследуют женщину с детьми. Они идут цепью, на расстоянии нескольких метров друг от друга.

Есимат беспрерывно шепчет аяты (четверо маленьких детей, двое держат за руки старшую девочку, младший на руках). Она перебирается с детьми с уступа на уступ. Отрываются от погони. Малютка, сидящий у матери на закорках, смеется, не зная, что происходит на самом деле, когда мать лезет на утес, скользя и срываясь, с ним за спиной, старшая девочка испуганно смотрит по сторонам. Мать сажает малыша на уступе. Спускается за вторым ребенком, за третьим. Затем, со старшенькой – одиннадцатилетней Асмой, поднимает драгоценные – нужные им в пути – пожитки…

Находят пустую медвежью берлогу. Ночуют в ней. Невыносимый смрад. Но сухо и относительно тепло. Молодая женщина истово молится. Утром видят у пещеры следы медведя… Выбравшись из берлоги, идут по лесу. Снег. Черные точки издалека. Мать: «Медведь!» Это солдаты. Мать бежит с детьми, заблудившись, делает крюк и снова выходит к берлоге. В отчаянии смотрит на идущих вдалеке, между деревьями, солдат, снова прячет детей в берлоге. Строго наказывает старшей: «Что бы ни случилось – не выходите, пока они не уйдут… Если меня не будет, идите к реке…» Крепко прижимает детей к себе. Судорожно вздыхает. Потом лихорадочно укрывает их шалью и своим тулупом и выходит. Достает старую берданку, прихваченную с заимки, отходит подальше от берлоги – на опушку – и ждет. Крупный план: Женщина неподвижно смотрит в сторону леса, твердя Имя Всевышнего: «Я Рабби, я Аллах!»

Через некоторое время появляется цепочка вооруженных солдат. Кто-то стреляет. Есимат вскидывает ружье. Стреляет в ответ. Рассеивается пороховой дым.

Вдруг солдаты останавливаются. Затем пятятся назад и спешно исчезают за стволами.

Есимат недоуменно стоит, не меняя позы. Однако солдат не видно. Она смотрит на ружье. Пауза. Поворачивается… – Прямо за нею, встав во весь рост, огромный медведь…

Они смотрят друг на друга. Женщина застывает. Медведь шумно вдыхает воздух. Становится на четыре лапы и уходит в заросли.

Секундное замешательство – и женщина стремглав бежит в берлогу. Хватает в охапку детей и спешно выводит их на воздух – в лес. Затем, уйдя с ними на довольно большое расстояние, обхватывает и рыдает. Дети молча сидят вокруг нее. Она, услышав их молчание, приводит себя в порядок. Говорит им: «Ничего, всё будет в порядке!» – закидывает ружье и котомку за спину, берет на руки младшего сынишку, остальные дети, взявшись за руки, идут за ней.

Крупный план. Кадр с медведем. Зверь смотрит из зарослей вслед убегающей женщине с детьми. Потом медленно уходит в берлогу.

 

 

133. Нат. В горах.

 

Домик на отдаленном хуторе. Солдаты тихо окружают его. Старший делает отмашку – группа врывается в дом.

В доме – две женщины с детьми-подростками. Женщина помоложе, прижав к груди фотографии сыновей, пытается доказать, что они не имеют права их выселять. В ответ солдаты начинают оскорблять ее. Она, не сдержавшись, дает пощечину солдату. Тот бьет ее прикладом. Она сопротивляется. В ответ солдаты расстреливают ее, детей, старую мать, прикрывшую внука.

 

 

134. Нат. – Инт.

 

Дом на урочище. С окриком «стоять, руки вверх!» солдаты с автоматами наперевес вваливаются в дом.

В доме трое – двое пожилых мужчин сидят на разостланных на поднаре овчинах. Женщина – по всей видимости, жена хозяина дома – у печки выливает воду из кумгана в тазик, стоит с тряпкой. Все застывают.

Расталкивая солдат, входит младший офицерский чин: Кто такие? Ваши документы! – потом читает: «Мер-ген… Бугай. Лаганский улус...» Ты кто такой вообще, Бугай, а?

Солдаты гогочут, пялясь на тщедушного старика.

Тот с достоинством: Фамилия это моя. Зовут, однако, Мерген. К другу я приехал, на лечение. Калмык я.

Офицер: Бандит бандита укрывает? Вашу бандитскую республику со всеми ее улусами еще перед Новым годом списали, а ты здесь хоронишься? Пять минут на сборы. Вон отсюда все!

Женщина выбегает: Больной он! С осени больной. Не ходит… Муж – лекарь. Хороший лекарь. Его тут все знают. Спроси у людей.

Офицер: Не ходит? – сплевывает, покуривая. – Этих пеньков и бабу – в расход.

Солдаты затаскивают в дом упирающуюся женщину. Она кричит: Ва! Орца довла!

Бьют по голове прикладом. Она сникает. Закидывают в дом. Слышны выстрелы.

 

 

135. Нат. В горах.

 

Ахмад с сыном Махмудом и племянником, перегоняя на рассвете овец в глубь леса, подрываются на мине. Мальчик кричит им: «Ваша!» Дядя и брат мертвы. Мальчик кричит им, не понимая, что они мертвы: «Ваша! Махмуд! Встаньте же…» Встает. Озирается затравленно. Зритель впервые слышит его голос после сцены ареста его отца.

Мальчик кричит овцам, толпящимся у дороги: «Назад! Назад!» Утренний туман потихоньку рассеивается. Мальчик видит темные силуэты людей между деревьев. Кричит: «На помощь! Сюда! Мы здесь!» Подходящие уже видны – это отряд НКВД, прочесывающий лес. Слышен звук передергиваемых затворов. Очередь из нескольких автоматов. Мальчик, съежившись, падает, хватаясь за живот, недоуменно глядя на удаляющихся людей. Струйка крови. Мальчик лежит в крови, прижимая руки к животу.

 

 

136. Нат. В горах.

 

Вечереет. Мальчик с развороченными внутренностями, мелко дрожа от кровопотери и болевого шока, подвязывается курткой и, отползя, укрывается под деревом. Лежит обессиленно. Вокруг него сбиваются овцы. Мальчик стонет, тихо бредит: «Дада… Мама…» В полубессознательном состоянии… Неожиданно перед ним – словно кто-то открыл ночное небо – становится странно светло… Мальчик удивленно смотрит перед собой. К нему подходят его родители. Мать ласково говорит: «Что же ты лежишь, сынок, не встаешь, когда родители подходят?»

Мальчик говорит: «Мама, я не могу… У меня живот…»

Отец: «Ты же мужчина у меня, сынок. Вставай. Пойдем с нами. Тебе уже не будет больно…»

Мальчик встает. С радостным удивлением видит, что может идти безболезненно. Берет за руки родителей – уходят в свет.

Следующий кадр – на месте светового пятна – пробивающиеся сквозь утренний туман лучи солнца.

Луч медленно выхватывает из темноты сцену: на пожухлой, припорошенной снегом листве – в окружении овец – лежит мальчик. В уголке удивленно распахнутых глаз ледяная слеза. Маленький ягненок, жалобно блея, лижет его в заиндевелую щеку. Между пальцев скрещенных на животе рук мальчика застывает кровь.

 

 

137. Нат. В горах.

 

На обочине дороги, лицом вверх – лежит молодая женщина с большой раной на груди. Зритель узнает в ней мать умершего мальчика.

 

 

138. Инт. Приходская церковь.

 

Встреча священника с прихожанином.

Это пастух – друг Хасо, приютивший маленькую девочку-чеченку – сестру погибшей Марьям.

Пастух: Отец Тариэл…

Священник: Да, сын мой?

Пастух: Я хотел бы заказать молебен.

Священник: Благое дело, сын мой. По ком молебен?

Пастух: По брату моему… По братьям…

Священник: Как звать твоих братьев?

Пастух, через паузу: Хасо, отец Тариэл. И еще… Ахмед. Дзаур. Магомед. Салман… Их много…

Священник: Они не христиане, так?

Пастух: Да… Чеченцы они… Мусульмане. Вы откажете мне в просьбе?

Священник: …Нет, сын мой. Не откажу. Все мы – дети Божьи…

Пастух: Горе у них… У них всех…

Священник: Знаю… Не мы одни будем просить…

 

 

139. Инт. Молебен в грузинской церкви.

 

В одной из церквей Панкиссии, перед молебном о спасении душ страждущих братьев-вайнахов, грузинский священник читает проповедь.

Отец Тариэл: От сотворения мира перед человеком стоит выбор – отдать свою душу в залог ради мирского, поддавшись искушению дьявола, или идти – через испытания – по пути к Богу. Примером нам – история братьев – Иакова и Исава. Бог дал первородство Исаву. Но не сумел он сохранить этот дар и – за чечевичную похлебку – продал его брату Иакову…

И поныне каждый сын Божий стоит перед выбором: оставаться человеком даже в самых невыносимых условиях или ради мирских благ – погубить в себе искру Божью. И разделены  люди со времен Иакова и Исава на тех, для которых вечная жизнь превыше праха земного, дороже «чечевичной похлебки», и тех, кто лишил себя вечности ради земного…

Над миром нависает тень Двурогого. Чем сильнее духом сыны и дщери Бога на земле этой, тем большие испытания ожидают их на пути к Богу... Только избранные сумеют избежать искуса дьявольского, сохранить слух свой для Слова Божьего, душу свою для жизни вечной.

Дети мои! Помолимся за страждущих братьев наших… Господь Вседержитель, Отец наш небесный! Помилуй рабов своих. Яви им Милость Свою. Укрепи их дух на пути великих испытаний… Не дай им впасть в мрак отчаяния… Благослови их на подвиг веры…

Среди прихожан – знакомый чабан и его супруга с маленькой приемной девочкой на руках.

 

 

140. Нат. Заснеженная степь.

 

Период выселения. Идут эшелоны. Картинка – вставка.

 

 

141. Инт. Молебен в церкви.

 

Продолжение молебна – уже в другой церкви.

Читает отец Автандил: «Братья во Христе! Помолимся за спасение братьев наших…»

 

 

142. Нат. Видеоряд.

 

Солдаты выкидывают умерших из вагонов – в снег.

Плач голодных детей. Мольбы женщин.

Расправы солдат при малейшем сопротивлении.

 

Кадры молящихся грузин в сельских церквях – в приграничных с Чечней селах.

 

 

143. Нат. В степи.

 

Ночь. Заснеженная степь.

Останавливается поезд.

Солдаты выволакивают людей из вагонов.

Люди обессилены. Начинают собираться в толпу, кто-то пытается спросить, где они.

Конвой не отвечает.

Солдаты вспрыгивают на подножки, скрываются в теплушках. Поезд уходит.

Люди стоят в голой степи, озираясь.

Кто-то обессиленно садится прямо на снег.

Молчат подавленно.

Резкий детский плач выводит всех из оцепенения.

Кто-то из мужчин задает вопрос: «Куда нам идти? Здесь же ничего нет…»

Другой отвечает: «Нас должны были встретить…»

Ему возражают: «Уже темнеет. Наверное, не дождались».

Кто-то робко дает надежду: «Может, еще придут?»

Кто-то из старших, старик, говорит: «Здесь ночью не пойдешь… Можно наткнуться на волков. Будем ждать у дороги. Если и придут, придут только сюда».

Молчание.

Люди пытаются согреться, шагают на месте, похлопывают себя по бокам, по плечам.

Дети начинают плакать.

Маленьких детей матери держат за пазухой.

Дети постарше – сбиваются кучками вокруг матерей…

 

Ветер начинает крепчать.

За свистом не слышно криков напуганных детей.

Один из стариков кричит более молодому мужчине, поддерживающему его: «Валид! Зови мужчин!»

Тот кричит в темноту.

Собираются мужчины.

Старик смотрит на всех…

«Габис! Что ты собираешься делать?» – спрашивает один из подошедших. – Люди коченеют!..»

Габис кричит: «Все! Все мужчины, все, кто может стоять, – ко мне!»

За воем ветра его голос относит в сторону.

Он кричит своему молодому спутнику: «Валид! Передавай!»

Тот повторяет за ним.

Габис: «Соберите детей и женщин. Пусть женщины согревают детей… Укройте их всем, чем можно… Мы станем в круг. Читай Ясин, Хамид…»

Мужчины становятся в круг.

В середине – сажают женщин, те укрывают своими телами детей от ветра.

Крупный план.

Мужчины плотно становятся в круг, каждый берет в замок руку соседа.

Видно, как губы шепчут слова молитвы.

Подходят и становятся в круг немощные старики и больные.

Затем камера отходит – зритель видит в снежной замети круг людей в бесконечной снежной пустоте ночной степи.

Слышно завывание ветра.

 

 

144. Нат. В степи.

 

Снежное яркое утро.

Вереница саней.

Местные казахи едут вдоль железнодорожной насыпи.

Перекликаются на родном (в титрах – перевод): «Сказали, что сюда привезут… Ты видишь их, Сапарбай?» – «Нет их здесь… Не приехал поезд…» – «Запоздал, наверное, из-за бурана. Поедем домой. Чего зря мерзнуть? Апа боурсаки жарила». – «Стой! Вон они… Кажется…»

Едут к темнеющему издалека пятну.

Подъезжают…

«Ой-боа-ай!»

Стоят – в круг – замерзшие мертвецы и в середине – замерзающие, но живые – женщины, закрывающие собой испуганно хнычущих детей...

145-146. Нат. Начало весны. В лесу.

 

Видеоряд. Саид и сельчане в лесу. Мытарства выживших чеченцев.

Взрослые пытаются достать пропитание, заходя в опустевшие дома в селах. Натыкаются на карательные отряды НКВД. Ребенок травится подброшенным солдатами печеньем. Старик из урочища – известный лекарь, к нему Саид и отец ребенка несут умирающего ребенка. Но видят разгромленный дом старика и тела убитых. Хоронят погибших. Затем Саид ищет снадобье. Это подобие мумие. На свой страх и риск смешивает его с козьим молоком (его спутник находит двух коз в сарае старика), дают снадобье ребенку. Тому становится легче. Отводят коз в лес – к остальным сельчанам – «будет молоко для детей».

Уже в лагере Есимат учит девочку готовить похлебку из лесных кореньев с толокном... И учит стрелять.

 

 

147. Нат. – Инт. Горы.

 

На рассвете в лесу. Стан повстанцев.

Хамзат выходит из землянки. Изможденный вид. Истощен. Но все по-прежнему гладко выбрит и аккуратен в одежде. Подходит к кострищу, садится на корточки, ищет головешку, раскуривает папироску.

В становище тихо – люди спят.

Вдруг заходится в кашле. Вытирает губы платком – на нем кровь. Прячет в карман брюк.

Вынимает из нагрудного кармана сложенную бумажку, разворачивает ее и проглатывает порошок из нее. Запивает водой из фляжки. Сидит, прикрыв глаза. Тяжело дышит. Затем, осмотревшись, зовет: Абдурзак!

Того не видно.

Появляется через некоторое время.

Хамзат по-прежнему сидит перед догоревшим костром. Ворошит золу. Услышав его шаги, оборачивается к нему: Спал?

Абдурзак: Работал.

Хамзат, усмехнувшись: Что за работа?

Абдурзак: Разная… Вот… убирался…

Хамзат, почти не слушая его, играет прутиком в золе, не найдя головешки, раздраженно: Дай спички. Кто костер разжигал? Сказано было – ночью не жечь огня.

Абдурзак: Есть хотелось. Уже почти светло было…

Хамзат: У меня лекарство закончилось…

В это время между деревьями мелькает чья-то тень. Абдурзак, увидев это, отходит от Хамзата.

Хамзат: Я говорю, у меня лекарство закончилось. Ты достал его?

Снова заходится в кашле.

Хамзат: Так ты достал лекарство?

Абдурзак, стоя у него за спиной: Достал.

Стреляет из пистолета с глушителем. Хамзат падает рядом с потухшим костром.

К Абдурзаку подходит человек из-за деревьев: Чего тянул?

Абдурзак: Момента не было.

Человек: Где мешок?

Абдурзак протягивает мешок: Вот. Здесь все его бумаги.

Человек: Ты хорошо смотрел там? – кивает на землянку.

Абдурзак: Все чисто.

Уходят.

148. Нат. На берегу горной реки.

 

Двое. Абдурзак и его спутник.

Абдурзак достает хурджин с бумагами. Обливает спиртом из фляжки. Поджигает. Ждет некоторое время. Потом закидывает горящие остатки мешка в реку. Скрываются в лесу.

 

 

149. Нат. В лесу.

 

К Саиду приводят человека. Он чеченец.

По словам приведших его, они увидели его в лесу, недалеко от лагеря.

Саид: Кто ты?

Гость: Я прибыл сюда для переговоров. Если вы выйдете из леса и сдадитесь, вам обещают сохранить жизнь.

Саид: Кто обещает? Власти? Я не верю им… Никто не верит...

Гость: Сыновья святых с ними. Им в Москве дали гарантию, что вас не тронут. Они приехали сюда, чтобы сопровождать вас в пути...

Саид: Мы подумаем.

Гость: Думайте. Но недолго.

Его уводят.

Саид приказывает свернуть лагерь – люди переходят на новое место.

 

 

150. Инт. В кабинете чина местного НКВД.

 

Полковник распекает подчиненного:

Получена телефонограмма из Центра. Приказано искать места массовых скоплений людей и направлять туда оперативные группы. Затягиваем с зачисткой. Перемещенные из соседних республик жалуются – в горах неспокойно... Москва требует срочного завершения операции! Что вы тянете резину? Будьте инициативнее, товарищ капитан. Вы понимаете, что портите мне сводки? Нас за это Москва по головке не погладит.

Капитан: Товарищ полковник, по нашим сведениям, они по пятницам собираются на кладбищах. У них обычай такой…

Полковник: И что?! Что Вы мне байки рассказываете? Зачем нам это? …Стоп! А это идея…

Капитан: Проводка…

Полковник: Проводка простая – борьба с остатками банд. Идите! И не отчитывайтесь по каждой мелочи. Действуйте!

 

 

151. Нат. У родового кладбища.

 

Саид с молодым спутником (Заурбеком) идет к родовому кладбищу.

Саид: Завтра с утра сюда придут наши, надо поставить дозорных.

Заурбек: Почему ты так считаешь? Я здесь почти каждый день бываю…

Саид: Они присылали человека с предложением сдаться. Обещают вывезти в места поселения – в Казахстан. Не верю я их предложениям – они обычно пахнут кровью.

Заурбек: Ну, может, они тоже заинтересованы в том, чтобы мы все ушли отсюда…

Саид: Ты веришь в справедливость, читаешь Коран… Ты Божий человек, Заурбек… Но ты не знаешь жизни... Они заинтересованы только в нашей смерти.

Подходят к кладбищенской ограде.

Заходят вовнутрь.

Заурбек: Могилы заросли травой. Надо будет завтра с утра осторожно прополоть между ними…

Наклоняется, чтобы вырвать высокий сорняк.

Неожиданно раздается взрыв.

Заурбек резко хватает за руку Саида и падает, прикрыв его собой.

Проходит некоторое время.

Саид – оглушенный взрывом – пытается встать.

Затем видит тело спутника. И тут его словно прорывает... Он сидит перед его телом, среди могил своих родных, и рыдает в голос. Молится Богу. В голос: Укажи мне путь. Не дай ненависти помутить мне разум.

«Ваши?» – слышит он голос племянника, вышедшего из лесу на шум.

Приходит в себя.

Подходят несколько человек.

Саид громко: Не подходите! Здесь мины. Я сам похороню…

Копает могилу.

Хоронит погибшего.

Затем, не глядя на стоящих людей, молча уходит.

 

 

152. Нат. В горах у Хасо.

 

Саид, проснувшись, смотрит на молящегося Хасо.

Тот стоит спиной к нему.

Слышно жаркое дыхание. Поворачивает голову: у него в головах стоит волк и тоже смотрит на Хасо.

Лучи закатного солнца золотят волчьи зрачки.

Хасо: Ну, ты и здоров спать... Попросился на час – сутки спишь... Смеется.

Саид, не отвечая на шутку, садится: Я устал, Хасо. Родники отравляют. Могилы минируют. Саму землю отцов наших они пытаются сделать враждебной нам…

Хасо: Ты пришел жаловаться мне?

Саид: Нет… Пришел просить совета.

Хасо: Не знаю…

Саид: Не знаешь?

Хасо: Не знаю, чего ты хочешь.

Саид: Я хочу… Нет… Я должен жить…

Хасо: Да, должен. И это хорошо. Тебе надо думать о людях, которые верят тебе. Ты уже себе не принадлежишь.

Саид: Да. Они мне помогают жить. Не я им. Но... я не вижу выхода…

Хасо: Тебе надо собирать людей и уходить. Если власть пришлет сыновей святых – она не сможет нарушить слово. Люди будут в безопасности. Доверься… не власти – обстоятельствам.

Саид: А ты?

Хасо: У меня тут остались дела. Да и должен кто-то остаться с землей… Вот мы (кивает на стоящего поодаль волка) и останемся.

Пауза.

Хасо, порывисто:  Когда-то в детстве я слышал от своего прадеда, что душа умершего прилетает в этот мир в образе белой птицы…

Вчера я видел белую голубицу – она летала рядом с могилой Марьям… Я не выполнил еще своего обещания ей…

Саид молча обнимает его.

Уходит.

Затем, спустившись по склону, оборачивается и смотрит вверх.

Хасо сидит к нему спиной, глядя на закат. Рядом – волк.

 

 

153. Нат. Осень. В лесу.

 

Саид стоит, глядя, как вокруг него собираются люди, выживавшие с ним несколько месяцев в лесу.

Они выжидающе смотрят на него.

К нему подходит Есимат, за ее подол держится малютка сын.

Она не убирает его ручонок от себя. Смотрит на Саида. Тихо спрашивает: Что будем делать, брат?

Саид вспоминает последние фразы из давнишнего разговора с покойным отцом: «Кому верить?» – «Верь сердцу, если в нем – Бог…»

Тихо произносит: «Если не можешь противостоять злу силой – моли Бога».

Делает дорожный намаз.

Все молятся.

Саид обращается к спутникам: С нами дети и старики. Мы не можем больше подвергать их таким испытаниям… Нам надо уходить… Но поклянитесь – каждый – перед Богом и этой землей, данной Им нашим отцам, поклянитесь вернуться сюда. Живыми… или… хотя бы в памяти не предать ее…

 

 

154. Нат. В лесу.

 

Уже на окраине леса, его сестра Есимат берет в горсть немного земли, заворачивает ее в лоскут, протягивает узелочек старшему сыну-подростку: «Не потеряй».

Саид берет малыша-племянника на руки, окидывает взглядом своих спутников – и решительно направляется вперед, возглавив группу.

Они выходят на поляну. Их ждут.

 

 

155. Нат. На поляне.

 

Поляна. Стоят несколько человек.

Среди них – сыновья святых.

Старший и младший, с ними еще один сопровождающий.

Из лесу выходит большая группа людей.

Они измождены, многие полуодеты.

Вперед, передав малыша на руки рядом стоящему, выходит Саид. Он в изодранной гимнастерке, босой.

Пауза.

Сыновья святых и их спутники пораженно молчат, глядя на вышедших из лесу людей.

Один из сыновей святых молча подходит к Саиду, снимает с себя куртку и накидывает ему на плечи. Затем с болью окидывает собравшихся и, проходя между ними, словно заклинание, повторяет, цитируя суру из Корана: «А тем, которые выселились или были изгнаны из своих жилищ, и были подвергнуты страданиям на Моем пути, и сражались, и были убиты, – Я очищу их дурные деяния и введу их в сады, где внизу текут реки…» – молча кладя каждому – словно благословляя – ладонь на правое плечо. (Коран. Сура 3. Семейство Имрана.)

 

 

156. Заставка.

 

На экране телефонограмма.

Июль 1944 года.  Берия – Сталину: “Во исполнение постановления Государственного Комитета Обороны НКВД в феврале-марте 1944 г. было переселено на постоянное жительство в Казахскую и Киргизскую ССР 602.193 человека жителей Северного Кавказа, из них чеченцев и ингушей – 496.460 человек, карачаевцев – 68.327, балкарцев – 37.406 чел.”.

 

 

157. Нат. На башне.

 

(Последний эпизод – продолжение первого эпизода.)

Верхний этаж башни. Окно.

Старик ребром ладони медленно смахивает строительную пыль с каменного основания окна (подоконника).

Камера – крупным планом.

Старик раскрывает сверток с бусами своей покойной жены – это лоскуток белого шифона, зацепившийся в ветвях и спрятанный Саидом во время их давнишнего неудачного свидания.

На солнечном свету брызнули красными искорками несколько бусинок на белой ткани.

Старик читает ДОА.

Бусы горят красным сполохом.

Легкий шифон трепещет на легком ветру.

Ветер поднимает его.

 

 

158. Нат. У башни. В горах.

 

Кадр – башня. Рядом с окном вьется на ветру, словно белая птица, белый шифон.

Затем происходит легкая метаморфоза – и уже над склоном летит белая птица, но грудка у нее, цвета красных бус – окровавлена.

Панорама гор.

 

Уже в самом конце, когда камера показывает полет белой птицы над горами и идет панорама гор, голос за кадром: «Я – Абубакар, сын Алаза из Итум-Кали… Когда, в далеком Казахстане, моя мать пела мне колыбельную, у меня – еще не знающего слов, сводило болью сердце.

Уже потом, став взрослым, я узнал, что это был узам, песня-плач без слов...

Мать не могла петь ничего больше».

 

КОНЕЦ

 
©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.