http://www.nana-journal.ru

Мы в соц.сетях

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН


Литературное обозрение Печать Email

Тауз Исс

 

Часть первая

 

Осенью 1981 года автор данной статьи на совещании молодых писателей тогдашней Чечено-Ингушетии в присутствии мэтров и молодых коллег высказал «крамолу», открыто заявив о том, что у нас нет литературы, достойной истории нашего народа, кроме романа Абузара Айдамирова «Долгие ночи». В зале, славословившем брежневские шедевры в нагибинском исполнении, случились переполох и паника. Под словоблудия, схожие с улюлюканьем, страна катилась к распаду. Периферия дружно вторила центру. Литературный процесс замкнулся айтматовской ностальгией по человеку и всеобщим манкуртизмом. До отречения генсека, распада социализма и страны оставалось десять лет.

Вместе с распадом, сметая «соцреализм», хлынула «запрещенная» литература, в которой читатель буквально захлебнулся. Время и литературный процесс остановились. Они, большей частью, обернулись вспять, а оставшуюся поразила война сознаний. После осанн все предавалось остракизму. Познать свободу оказалось участью не менее горькой, чем былая неволя. Время перевернулось. В дальнейшем, подобно кошмарному сну, активная фаза интеграции в мировое сообщество началась вместе с «международным терроризмом». К сожалению, приходится признать, что и сегодня литературный процесс все еще не разомкнулся. Он застрял в межвременье и мелкотемье. Вечные вопросы его не интересуют. Читатель же до сих пор поглощает и переваривает ставшее «дозволенным». Время перевернулось снова.

Если мысленно отследить путь, пройденный чеченской литературой, он укладывается в следующую известную схему: «до» было «ничего», а «после» – «все стало быть». Время и пространство художественной мысли были взяты в жесткий идеологический квадрат. Выйти за пределы означенного пространства решались разве что при упоминании «мюрида революции» А. Шерипова и еще реже – «первого просветителя» У. Лаудаева. Закрепощенное таким образом сознание не могло родить подлинно яркий художественный образ. Все попытки разбивались о железобетонную стену «классовой борьбы» и жесткий хронологический сегмент.

Абсолютное большинство первых чеченских писателей были «призваны» в литературу, за исключением, пожалуй, Абдурахмана Авторханова, и абсолютное же большинство их задохнулось в железном квадрате системы, в начале своего пути. Но даже за этот короткий срок – десятилетие – чеченская литература успела сформироваться и дать из своей среды имя «основоположника» Саида Бадуева. После рокового сорок четвертого наступил тринадцатилетний провал. В нем до сих пор зияет невысказанная трагедия, как не высказано и само возвращение. По существу, литературу того периода можно назвать литературой молчания, впрочем, как и предыдущих и последующих десятилетий.

Из небытия народ вернулся в пустыню, в которой были сожжены и разграблены духовная и материальная культуры. Эйфория и энергия возвращения остужались в этой ледяной пустыне на размер выживания. Квадрат карал, освоив более изощренные методы. Среди молчания, ставшего всеобщим способом существования и даже мышления, прорезался одинокий голос автора «Долгих ночей» чеченского народа Абузара Айдамирова. Народ и система узнали одно и то же. Молчание было нарушено, но… не разрушено. Безусловно, эта попытка была самой значительной в тягучее время противостояния народа, вернувшегося из смерти в бессмертие, и непрекращающегося насилия.

Самый долгий и значительный период чеченской литературы пришелся именно на эту так называемую эпоху «застоя». В это время зазвучал так рано оборвавшийся светлый голос Магомеда Дикаева. В соединении с композиторским даром Аднана Шахбулатова песни той поры дарили народу, особенно молодому чеченскому поколению, воздух надежды. Мужественный голос Магомета Мамакаева все же не успел сказать самого главного – не выдержало израненное сердце. Задушевная лирика его младшего собрата по перу и однофамильца Арби Мамакаева оборвалась еще раньше. Наряду с крупной фигурой чеченского поэта и великолепного знатока языка Нурдина Музаева в ту пору в литературу вливались новые имена и судьбы. Философская поэзия Мусбека Кибиева искала и не находила выхода. Подспудно мужали гражданские и песенные голоса Магомеда Сулаева, Хусейна Сатуева, Ямлихана Хасбулатова, Шайхи Арсанукаева. Женская лирика «говорившей от имени горянок» Раисы Ахматовой звучала и за пределами республики. Самобытное творчество Алвади Шайхиева продолжается, радуя нас и сегодня. Это время, ставшее достоянием истории и вобравшее в себя скол «старой гвардии» и новые поколения чеченских писателей, хранит еще ряд интересных имен. Надо надеяться, что в будущем этот достаточно продолжительный период станет предметом пристального литературоведческого исследования. Отдельно надо сказать о крупных фигурах Халида Ошаева и Ахмада Сулейманова. Подлинный интеллигент, человек многогранных дарований и универсальных знаний, общественный деятель и просветитель, ученый и писатель Ошаев внес в становление и развитие чеченской культуры неоценимый вклад. В судьбе этого писателя-гражданина наиболее зримо и выпукло отразилась советская эпоха и судьба чеченского народа в ней. Ошаев был защитником народа на проходившем в тот период незримом историко-политическом процессе, отстаивал с единомышленниками концепцию о едином потоке чеченского общества, его духовном единстве. Более того, Халид Ошаев совершил еще один писательский и гражданский подвиг, в одиночку собрав огромный материал о сотнях чеченцев и ингушей – защитниках Брестской крепости, чьи имена и подвиги не просто замалчивались, а тщательно скрывались. Эта книга – «Брест – орешек крепкий» – стала его лебединой песней и завещанием о правде.

Ахмад Сулейманов, можно сказать, стоял в чеченской литературе особняком. Это была яркая, удивительно многогранная личность: прирожденный педагог, собиратель фольклора, поэт, публицист, ученый, художник… Он, наряду с Абузаром Айдамировым, всей своей деятельностью способствовал возвращению исторической памяти чеченского народа. Его капитальный труд «Топонимия Чечено-Ингушетии» стал настоящим явлением в чеченской науке. Еще одним свидетельством подвижнической деятельности Ахмада Сулейманова является тот факт, что он вернул народу миф о Пхьармате (Прометее), тем самым раздвинув горизонты чеченского сознания до мирового масштаба. Кстати говоря, значимость этого факта пока еще не оценена должным образом, в то время как есть все основания полагать, что «авторство» принадлежит именно чеченцам, а «древнегреческим» этот миф стал в результате многовекового процесса взаимопроникновения культур.

Однако ни Ошаеву, ни Сулейманову, ни другому маститому писателю и великолепному романисту Саид-Бею Арсанову, ни кому бы то ни было из литераторов того времени, не было под силу выйти за пределы устоявшейся идеологической доктрины.

Следующим этапом в попытке прорыва можно считать судьбу студенческого литературного клуба «Прометей». Однако и на этот раз система подмяла под себя творческое начинание молодых, великодушно разрешив собираться только «при комсомоле». Главная миссия подвижнического начинания, тем не менее, была выполнена. «Прометей» дал целую плеяду талантливых писателей, принявших эстафету у старших и донесших до наших дней, сохранив и приумножив древний чеченский язык. Примечательно, что все участники «Прометея» начинали в поэзии. Без преувеличения, сегодняшняя литература держится на плечах прометеевцев.

Тогда же в чеченской литературе появилась тенденция к двуязычию. Сегодняшняя же литература складывается, как можно наблюдать, как двуязычная. Это не хорошо и не плохо – это так, как есть. Здесь много интересных и вместе с тем досадных явлений, еще не отмеченных процессом. Надо полагать, что такая возможность представится в скором времени. Во всяком случае, необходимость назрела. Необходимость, давно ставшая ностальгией по слову – единому среди наступившего вселенского хаоса. По тому слову, что все еще остается по ту сторону преград.

Однако слово жило все это время. Оно жило там, где система была бессильна. Оно жило в духовных песнопениях. Оно жило на меже, там, где осознается земная тщета – на похоронах, хотя система пыталась посягать даже на это. Это устное достояние народ сохранил и вернул из тринадцатилетнего плена и небытия. Это было все, что осталось из Национального Архива (духовные трактаты, исторические, родовые и семейные хроники и многое другое – словом, документы), сожженного в феврале 44-го года. Наверное, из этого пепла, или судьбы, родился уникальный, не имеющий аналогов в мировой культуре жанр – узам (стон…).

По милости Создателя, ничто не властно над временем, памятью, словом… Так случилось, что сегодня мы разбросаны по всему миру. И отовсюду складывается, воссоздается наше бытие и слово. Одно из них: на сайте «Назма», из компетентных источников, сообщается, что чеченские алимы и богословы писали и творили в раннем средневековье в Багдаде, просвещенной столице тогдашнего исламского мира. И были отнюдь не рядовыми, а уважаемыми и почитаемыми тогда светилами ученого мира. Таких свидетельств достаточно много. Правда и слово непобедимы.

И было еще одно (и остается всегда) совершенно неуязвимое место… душа… интуиция… наитие… когда не помнишь, а догадываешься… сквозь абсолютную мглу, где-то там, за тысячи лет и тысячи преград, горит, словно свеча, этот свет… этот образ… это знание… Знание души… Она знает больше и дальше разума и… знания. Она говорит об очевидном факте. Самый древний литературный шедевр на земле – «Песнь о Гильгамеше» – есть произведение протонахское, проточеченское. Даже сами имена героев этого древнейшего произведения (Хумбаба, Энкиду, Гильгамеш), словно взятые из чеченских сказок, и даже, можно сказать, из современного чеченского языка, красноречиво говорят о его национальной принадлежности. А если проследим сюжетную линию, где герой спускается в подземный мир в поисках бессмертия, то становится совершенно очевидно, что это один из самых распространенных – причем повторяющийся в разных версиях – сюжетов чеченских сказок.

Долго… слишком долго хранятся тайны… И длится молчание…Так долго, что, открываясь нам в назначенный час, кажутся невозможными… невероятными… Волна времени длиной в пять тысяч лет сметает все преграды, освобождая, очищая застоявшееся в тисках сознание… память… И дарит нам – свободу, бессмертие, Вселенную… Ту, которую искал легендарный Гильгамеш.

 

 

Часть вторая

 

В истории народов с древних времен достаточно примеров, когда архетипы и образы перетекают из одной культуры в другую, участвуя в формировании национальных характеров, в дальнейшем становясь наднациональными, всемирными. Так, например, миф о Пхьармате-Прометее, родившись на Кавказе, в Чечне, воскрес впоследствии, благодаря Эсхилу, в эллинском мире, в пьесе «Прометей прикованный», в которой автор вернул героя своей трагедии на Кавказ. Со временем образ эллинской культуры, приобретая все возрастающие звучание и популярность, стал мировым. Прометей в мировом сознании стал не только первым великомучеником, но и прототипом мастера-делателя, легшим в основание современной цивилизации. Если соотнести кавказский культ огня с образом героя, добывшего людям огонь, то налицо абсолютная аналогия традиции и образа. Для исследователя также будут небезынтересными параллели в сюжетных линиях Гомеровской «Илиады» и «Одиссеи» с чеченскими традициями и обычаями. Вообще тема присутствия в мировой культуре кавказской тематики – в контексте разговора о процессе взаимодействия культур – тема чрезвычайно глубокая и нуждающаяся в серьезном исследовании. Хочется надеяться, что подобные научные работы, соответствующие масштабу вопроса, появятся если не в ближайшем, то хотя бы в обозримом будущем. Причем тема эта – тема взаимного влияния и взаимного проникновения культур – не ограничивается эпохой древности. Если взять новое время, век девятнадцатый, то здесь мы найдем гораздо большее. Об этом и будет наш дальнейший разговор.

Кавказ во все времена являлся для всего остального мира заповедной загадочной страной, своеобразным Олимпом, хранилищем ярких сюжетов, характеров и образов. Таковым он предстал и золотому веку русской литературы. Классики русской литературы: Грибоедов, Пушкин, Лермонтов, впоследствии и Толстой, очарованные Кавказом, создали в своих бессмертных творениях образы, ставшие достоянием мировой культуры. Не будет преувеличением сказать, что все вышеперечисленные классики русской словесности с детства вошли в наше сознание как «кавказские» писатели. В самом деле, кавказские типы, характеры и образы, созданные этими великими писателями, не знают себе равных до сих пор. Перечислять их, наверное, нет нужды, их много, и они слишком хорошо всем нам знакомы. Если же вдуматься в этот культурный факт, то можно сделать заключение о том, что литература северокавказских народов – и, в частности, чеченская литература – берет свое начало с золотого века русской литературы. Более того: именно этих писателей можно считать основоположниками литератур горских народов в силу того, что они не просто воспели и создали образ Кавказа, но и дали миру незабываемые характеры и типы кавказцев. Налицо опять-таки феномен взаимодействий культур, в результате которого мир получил нетленные шедевры. Кавказская тема звучала в золотом веке русской литературы как тема свободы, и это не мудрено, ведь крепостная Россия, ее передовые умы воочию видели Кавказ свободным. Лермонтов был целиком поглощен этой темой, темой свободы: один за другим, он создал целую галерею образов, для которых неволя была бы хуже смерти.

В дореволюционный период, после колонизации, первые ростки чеченской литературы и просветительства так же были обусловлены влиянием золотого века русской литературы и русской письменности. Такие яркие имена как братья Цискаровы, Шериповы, Мутушевы и Эльдерханов зрели и творили в орбите русской культуры, в непосредственной близости от времени титанов. Если золотой век русской литературы создало русское дворянство, то основы чеченской литературы в новом времени заложило чеченское офицерство. Собственно, в этот период шел процесс активного усвоения русской и мировой культуры и расстановки первоначальных акцентов в создании собственной литературы сквозь призму устного народного творчества. Наиболее яркий след здесь оставил Асламбек Шерипов, переложивший народные песни об абреках, близкие по своей героике к лермонтовским образам, на русский язык. Основная же работа того периода шла в русле газетной и журнальной публицистики и общественной деятельности. Наряду с вызревавшими ростками литературы существовала и малоизученная традиционная, духовная литература, сгоревшая в памятные сороковые годы. Вскоре всколыхнувшееся время и события стерли культурный процесс, и отсчет пошел от революции.

Советский период принято считать временем создания чеченской литературы. Это так и не так. Во-первых, она возникла в одночасье директивным путем, по указке сверху, как придаток к идеологическому рупору; во-вторых, была нарушена не только «связь времен», но и той же указкой сверху были противопоставлены друг другу писатель и народ, а в-третьих – меньше всего интересовали «создателей» художественная сторона и тенденции роста. Кроме того, за этот период трижды (!!!) был изменен алфавит. Можно только удивляться, как удавалось творить в этот архисложный период писателям. Одним словом, это было частью повсеместного всесоюзного «мероприятия».

Однако литература не может существовать вне жизненной правды, сострадания и гуманизма, не может существовать под тотальным надзором, и именно поэтому и погибли, так и не успев расправить крылья, многие чеченские писатели, призванные талантом и системой. Литературу попросту казнили. Она не успела в полной мере развиться, усвоить русскую и мировую культуру, усвоить и синтезировать их в чеченском художественном сознании.

С одной стороны, странным, а с другой – вполне закономерным видится тот факт, что в самый горький период ссылки не родилось ни одного произведения, кроме «Чурт санна лаьтта со г1ум Ази арахь…» Гадаева. Пожалуй, этот период можно назвать периодом смерти, «тринадцатилетнего ожидания».

Если говорить о периоде «возвращения», то он запечатлелся в памяти народа как самое яркое событие, равнозначное второму рождению. Тема, ставшая в сознании народа календарем и вехой («до» и «после» выселения), была под запретом, и только спустя полвека, в перестройку, в русской литературе аукнулась и ожила в повести «Ночевала тучка золотая» Приставкина. Следом, после чеченской «бархатной» революции, хлынула война.

Читатель вправе спросить: «Так почему же ни одно из событий жизни народа апокалипсического масштаба не запечатлено в чеченской литературе?» На этот вопрос сложно ответить однозначно, но в то же время тот факт, что даже написанный на документальной основе о событиях столетней давности роман «Долгие ночи» Абузара Айдамирова был в свое время в негласной опале, объясняет многое. Как видно, литература, так или иначе, обречена повторить судьбу народа.

Если же все-таки взяться за неблагодарное дело отследить совокупный процесс развития литературы нового времени, то можно сделать вывод о том, что чеченская литература не сказала (пока еще не сказала!) своего веского слова в силу нескольких причин.

Первая из них состоит в том, что ей этого не дали сделать. Ранее, не успев родиться, она канула в тринадцатилетнее небытие. Вернувшись и возродившись, она, не успев достаточно окрепнуть, опять оказалась в забытье революции, войн и рынка. И вторая, парадоксальная, на первый взгляд, причина состоит в том, что слово это было высказано в золотом веке великими русскими писателями, явившими миру в своих произведениях кавказской тематики образ свободы. Но они, русские корифеи, с восхищением наблюдали ее со стороны, не зная изнутри.

Трудно сказать после великих имен себе и миру что-то новое. Но слово это долго, слишком долго молчит. Рано или поздно оно прозвучит, несмотря на перевернутое время и ценности, а может быть, именно и поэтому.

И, согласно миропониманию чеченского народа и традициям русской литературы, слово это, надо верить, будет о великой силе духа человека, о мире, всепрощении и ненасилии.

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.