http://www.nana-journal.ru

ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

Пресс-эстафета "ЧР - ДОМ ДРУЖБЫ"


Сеятель и хранитель художественных сокровищ Печать Email

Х.В. Туркаев, доктор филологических наук, профессор, Заслуженный деятель науки РФ

 

Слово о Семене Израилевиче Липкине

 

Воистину: лучезарный свет и тепло, исходящие от той великой и величественной страны, которая нас взрастила, все еще озаряют наше сознание, пробиваясь сквозь толщу окаянных лет, наступивших после нее, греют душу, не дают вздремнуть нашим гражданским чувствам. И все это происходит потому, что люди того времени были устремлены к правде святой, душой и сердцем прикипели к судьбе Отчизны, служили ей, но не себе, бескорыстно, с великим чувством долга перед ней преумножая ее всеохватную мощь, базирующуюся на высоком интеллекте народа.

Но как, благодаря чему, какой неистребимой силе сформировался этот людской монолит, который и защитил, и возродил ее, сделал из нее великую державу? Конечно, прежде всего, продуманной до мельчайших нюансов политике образования и сближения народов, их дружбе, которая сегодня подвергается уничижительным насмешкам либералов и представителей пятой колонны. Конечно, благодаря и тому, что взоры самой читающей страны мира и, прежде всего, национальных окраин, получивших свою письменность, обратились к русской классической и советской литературе, великие духовные скрепы которой и сформировали тот монолит, на котором десятилетиями покоилась великая держава. Но вместе с тем уникальная особенность советской культуры многонациональных народов заключалась и в том, что каждая из них, учась у более развитой культуры, интенсивно отдавала другим накопленные самой в себе идейно-эстетические ценности. Так, впервые в истории в одной стране сошлись лицом к лицу две великие культуры. В свое время М.Ю. Лермонтов писал с Кавказа С.А. Раевскому: «Я многому научился у азиатов, и мне бы хотелось проникнуть в таинства азиатского миросозерцания, зачатки которого и для самих азиатов, и для нас еще малопонятны. Но, поверь мне, там, на Востоке, – тайник богатых откровений»*.

Судьбе выдающегося поэта, переводчика, прозаика и публициста Семена Израилевича Липкина угодно было, чтобы именно он, очутившись на гребне интенсивных соприкосновений русской и многонациональной литератур в 40-90-е гг. ХХ в., навсегда стал хранителем и сеятелем этого «Тайника богатых откровений» Востока, двух гуманных художественных систем. Произошедшее благодаря его светлым помыслам, подвижническому труду взаимообогащение нравственно-философских воззрений народов Советского Союза стало главным направлением в художественном развитии этих народов.

Его проницательный взгляд на национальные культуры еще до начала Великой Отечественной войны остановился на поэзии Чечено-Ингушетии: в 1938 году в Гослитиздате в Москве вышел сборник стихов разбуженных новой действительностью 20-30-х гг. ХХ в. молодых чеченских и ингушских поэтов. Впервые на русском языке они зазвучали благодаря переводам Семена Липкина. Их творчество, впервые интегрированное в контекст советской многонациональной литературы, получило высокую оценку центральной литературной критики. Мы, историки литератур, гордимся тем, что у истоков приобщения многонационального читателя страны к молодому искусству слова стоял Семен Израилевич Липкин.

Почти в то же время и в том же издательстве С.И. Липкин выпустил сборник стихов молодых калмыцких поэтов (1940), первым перевел на русский язык могучее эпическое произведение устного творчества калмыков – героический эпос «Джангар» (1940), в последующие годы, сообразуясь с духовными потребностями многонационального читателя, не раз переизданный им (Москва, Гослитиздат, 1958, 1971, 1977).

Таким было начало извержения вулканической мощи поэтического и переводческого дара С.И. Липкина. Далее, в ходе Великой Отечественной войны, в условиях всеобщего патриотического подъема народов Советского Союза, С.И. Липкин не только не приостановил, но ускорил знакомство этих народов с духовным наследием друг друга: такая провидческая деятельность еще прочнее сближала народы, отстаивавшие независимость Великой Отчизны (поэма узбекского классика Алишера Навои «Лейла и Меджнун», Ташкент, 1943гг.; «Манас Великодушный». Повесть по мотивам киргизского героического эпоса «Манас», М., «Советский писатель», 1947; Алимджана Хамида «Ойгуль и Бахтияр», с узбекского, 1948; «Из дагестанской поэзии», Махачкала, 1952; «Приключения богатыря Шавкура». По монгольским сказаниям. М.-Л., 1947).

В ходе войны С.И. Липкин, занятый работой чрезвычайной государственной важности – сближением народов СССР посредством знакомства их с духовным наследием друг друга, издал свой сборник стихов под красноречивым названием «Родина» (1942).

Переводческая деятельность как одна из действенных форм взаимообогащения художественных литератур народов СССР была подвержена таким же общественным колебаниям, как и сама советская многонациональная литература.

Опираясь на историю советской многонациональной литературы, можно убежденно говорить, что самый плодотворный период в ее развитии приходится на конец 50-х–80-е годы ХХ века. Именно в эти десятилетия она достигла высокого уровня в постановке и решении крупных философско-нравственных проблем. Именно в это время художественные культуры народов СССР, благодаря самоотверженной деятельности русских переводчиков, стали известны читающему миру.

Русская интеллигенция XIX-XX вв. неизменно обращалась к классикам мировой литературы, с упоением и радостью переводила их на русский язык, преумножая тем самым интеллектуальную мощь не только русской нации, но и народов России. Через художественное слово, просветительские устремления она приобщила их к доброму, разумному, вечному. Достаточно вспомнить названия некоторых мировых шедевров художественного слова и их переводчиков («Витязь в тигровой шкуре» Ш. Руставели в переводе Николая Алексеевича Заболоцкого, «Божественная комедия» Данте Алигьери в переводах многих переводчиков, начиная с А.С. Норова (1823г.) и заканчивая Лемпортом Владимиром Сергеевичем (1996-1997), Уильяма Шекспира («Гамлет», сонеты, в переводах Бориса Пастернака, Самуила Маршака, Михаила Дудина, Антона Сагратяна и др.), эпопею «Путь Абая» классика казахской словесности в переводах Анатолия Кима, Зои Кедриной, А. Соболева, А. Никольской и др.). Список мировой классики и ее выдающихся переводчиков можно бесконечно продолжать, но здесь важно отметить: мировая классика, пришедшая к российской общественности благодаря творческому и гражданскому подвигу переводчиков, заботившихся о родной словесности, неизмеримо обогатила ее мировоззренческий капитал, способствовала резкому расширению границ концептуального подхода в осмыслении действительности.

В знакомстве же мирового читателя с народными эпосами и многонациональной литературой нашей страны велика была роль Семена Липкина. Начиная со второй половины 50-х годов и вплоть до начала 90-х гг. ХХв., он, целиком и полностью плененный фольклорным и литературным наследием народов СССР, истово переводил его на русский язык и тем самым обогатил духовный мир миллионов читателей, воспитывая их в любви и уважении и к нашей стране, и к нашей культуре. Таково было патриотическое побуждение этой выдающейся личности.

Начиная со второй половины 50-х годов ХХ в., он сердцем прикипел к творчеству классиков Востока, Средней Азии и Казахстана. В 1957 году Семен Липкин открывает русскоязычному читателю классика таджикской литературы Мирзо Турсун-Заде («Голос Азии». Стихи и поэмы. Сталинабад, 1957), впоследствии получившего Ленинскую премию в области литературы, звание Героя Социалистического труда. Творчество этого поэта с тех пор Семен Липкин переводил много раз. Вслед за ним широкий читатель познакомился с поэзией классика киргизской литературы Токомбаева Аалы («Встреча в Китае». Поэма. Фрунзе, 1958), классиков таджикской литературы Рудаки (М., 1958), Абулькасима Фирдоуси (поэмы из «Шах-Намэ», Сталинбад, 1959), классика узбекской литературы Лутфи («Туль и Навруз» Ташкент, 1959). Через год Семен Ликин там же издал «Голоса шести столетий» – стихи поэтов Востока.

В начале 60-х годов ХХ в. к читателям пришла философская поэзия Гургани Фахр-ад-дина «Вис и Рамин» (М., Гослитиздат, 1963). Известный востоковед И. Брагинский писал, например, во вступительной статье к «Вис и Рамин» Фахриддина Гургани: «Поэту-переводчику С. Липкину удалось не только передать обаяние поэмы, до сих пор почти не известной русскому читателю, но и сохранить в точности систему ее рифмовки: где возможно воспроизвести игру слов, звуковую орнаментацию, а главное, всю своеобычность стиля, сочетание ясности выражения с элементами выспренней риторики и нарочитого просторечья». Не это ли являлось свидетельством особого и неповторимого чутья Семена Израилевича как переводчика, его понимания «чужого» текста? Благодаря необыкновенно тонкому эстетическому вкусу Семена Израилевича была открыта поэзия узбекской поэтессы Зульфии («Дар долины», М., 1966), явившейся в советской многонациональной поэзии по-настоящему звездой Востока.

В теории художественного перевода одной из концептуальных проблем является проблема максимальной близости перевода к оригиналу, соответствия его поэтических средств и философии подлиннику. Конечно, достойное преодоление этого барьера стало бы возможным при условии, если переводчик владел бы языками переводимых им произведений, основательно освоил бы всю сложную систему быта, нравов, обычаев, философских воззрений носителей информации, то есть творцов литературных произведений. С.И. Липкин, не будучи полиглотом – знатоком десятков языков народов СССР, чьи фольклорные и литературные произведения он переводил, обладал редким даром «прочитывать» сведения об обычаях и своеобразии мышления народа по предлагаемым ему подстрочным переводам. При этом он, прежде чем браться за архисложную творческую работу поэта-переводчика, ездил в те или иные регионы проживания народа, чьи творения он собирался переводить.

Во второй половине 60-70-х гг. Семен Израилевич, после пережитых некоторыми народами Северного Кавказа депортаций, вслед за А.С. Пушкиным вновь «открыл» Северный Кавказ и увел читателя вглубь истории их «сокровищ поэтических необычайных».

Если в довоенные и военные периоды он переводил только их литературную поэзию, то теперь в центре его внимания оказались и героические эпосы этих народов. Ранее, в 50-х годах, как известно, он перевел «Кабардинскую эпическую поэзию» (Нальчик, 1956), «Нарты». Кабардинский эпос (М., 1951). Теперь, в начале 70-х, он перевел «Балкаро-карачаевский нартский эпос» (Нальчик, 1973), балкарского поэта-сказителя Мечиева Кязима («Избранное. Стихи и поэмы», 1976). Во вступительной статье выдающегося балкарского поэта Кайсына Кулиева творчество поэта-философа Кязима Мечиева встраивалось в контекст поэзии поэтов-певцов народов Северного Кавказа, занимающих в истории их художественной мысли особое место, явившись промежуточным звеном от устного творчества к письменной литературе. В их ряду социальным и философским содержанием отличается творчество аварского поэта-сказителя Гамзата Цадасы, которого А.М. Горький в дни работы I съезда Союза писателей СССР (август 1934) назвал «Гомером ХХ века». Его С.И. Липкин переводил и раньше. В 1969 году он познакомил читателя с неизвестным ему ранее произведением «Сказка о зайце и льве», что существенно расширило представления читателей о жанровом многообразии и философской глубине творческого наследия классика аварской художественной литературы.

О жанровом обогащении и темпах развития литератур народов Северного Кавказа и республик Поволжья во второй половине ХХ века говорили изданные в переводе Семена Липкина роман в стихах кабардинского поэта Али Шогенцукова «Камбот и Ляце» (Нальчик, 1975), татарского поэта и просветителя Габдуллы Тукая, «Поэзия советской Татарии» (1955), бурятского героического эпоса «Гэсэр».

Как видим, чрезвычайно широк был интерес Семена Липкина к фольклорно-литературному наследию народов мира: Северный Кавказ и Дагестан, Средняя Азия и Казахстан, Индия, Восток, республики Поволжья, Бурятия, Монголия и др. Он глубоко проник в художественное наследие народов, переводил из этого наследия то, что могло бы, на его взгляд, объективно способствовать расширению представлений читателей о той или иной национальной культуре, разнообразии и богатстве ее художественных творений. Нравственно-философские импульсы, постоянно исходящие от них, создавали в стране высокую нравственную атмосферу духовности, приязни, открытости, доброжелательности.

Вспоминаются слова Александра Дейча из его вступительной статьи к изданию «Голоса шести столетий» (Ташкент, 1960. Перевод с узбекского): «В сборнике переводов С. Липкина слышна перекличка столетий. По древнегреческой легенде, когда – после долгой осады – была взята Троя, греки зажгли на горных вершинах костры, возвещая далекой родине радостную весть такой огненной эстафетой. Нечто подобное находим мы и в этой книге: далекий XV век, век Лутфи и Навои, век среднеазиатского возрождения шлет чистый огонь гуманистических надежд о лучшем будущем XIX и ХХ векам».

Или же слова Л. Эйдлина из его предисловия к сборнику стихов «Далекие и близкие» (Стихи зарубежных поэтов в переводе Веры Марковой, Семена Липкина, Александра Гитовича. М., «Прогресс», 1978): «В переводах С. Липкина мудрость поэзии Востока и, позволим себе сказать, усиленная и воспитанная Востоком мудрость самого переводчика, талантливого поэта. Мудрость и наивность! Родные сестры, легко уживающиеся в поэзии Востока: нет мудрости без искренности, а наивность (может быть, особо присущая далеким, не обремененным новейшими техническими достижениями временам) есть один из ликов ее (с.117)».

Только сегодня, по прошествии десятилетий после гигантского труда С. Липкина, когда под натиском жестоких законов рыночных отношений очерствели души и сердца людей, особенно ясно и четко осознаешь, сколь велика была его роль в воспитании духовно богатых и нравственно здоровых многих поколений советских людей. Воистину, большое видится на расстоянии. Осознанно издавая часть своих переводов в издательстве «Детская литература», он уже в юные души вкладывал нетленные ценности мировой культуры. Так, например, им была издана объемная книга под названием «Золотая цепь (Восточная поэма)» (1970). Переводы и вступительная статья С. Липкина. В книгу вошли такие шедевры мировой культуры, как «Махабхарата» – индийский эпос, Фирдоуси – «Сказание о Захалле» из поэмы «Шах-Намэ», Джами – из поэмы «Юсуф и Зулейха», Навои – из поэмы «Семь планет», «Джангар» – из калмыцкого эпоса, «Абрискил» – абхазская легенда. Какие изумруды были переведены С. Липкиным, и как они возвышали души юных читателей около пятидесяти лет тому назад!

В контексте произведений русских и национальных писателей, обусловивших моральный и духовный подъем страны во второй половине 50-х – 60-е годы ХХ в., художественное наследие чеченского и нескольких других народов Северного Кавказа (балкарцев, карачаевцев и ингушей) значилось теми немногими творениями словесности, относящимися к 20-40-х годам ХХ в. Их депортированным культурам (1944), вернувшимся на родину только в 1957 году, понадобилось 10-15 лет времени, чтобы обрести художественную и нравственно-философскую энергию и вписаться в общесоюзный литературный процесс: пришедшие на смену перемолотым в сталинских лагерях старшим писателям молодые литераторы сумели за это короткое время придать своим литературам должный разбег, обрести художественный опыт, чтобы их видение морально-нравственных и философских проблем своего времени отвечало духовным потребностям всесоюзного читателя.

В этой состыковке «возвращенных» к всесоюзному литературному процессу художественных культур и сыграли великую роль советские поэты-переводчики.

Ускорение взаимообогащения многонациональных литератур произошло благодаря тому, что переводчики обогащали произведение переводимого автора средствами своей творческой лаборатории. Таким образом, в определенной мере происходило выравнивание уровней развития этих культур, что имело значение для усиления их идейного и эстетического воздействия на читателей.

Если поэтические и прозаические жанры чеченской литературы спустя и 10 лет после ее возвращения из депортации все еще не давали широкому кругу читателя глубинных знаний о духовном, нравственно-этическом мире чеченского народа, то в нашем понимании, понимании шестидесятников, пришедшим в науку сразу же после вузовской учебы, такой кладезь был сокрыт в чеченских народных героико-эпических и исторических песнях «Илли». В то время наши пока что поверхностные знания идейно-эстетического и исторического содержания «Илли» опирались не столько на доскональное исследование этого позднего эпоса чеченцев, развивавшегося с середины XVI по сороковые годы ХХ века, сколько на оценки, данные эпосу А.С. Пушкиным, М.Ю. Лермонтовым, Л.Н. Толстым, А.А. Фетом и другими классиками русской литературы и ученых, обращавшихся к его исследованию.

Именно интернационалистский пафос эпоса, в котором главными героями выступают чеченские, русские, грузинские, аварские, калмыцкие, осетинские, кабардинские благородные юноши, в котором основательно проявились такие черты характера чеченского народа, как верность дружбе, отвага и благородство, открытость, чувство сострадания к униженным и ущербным, забота о вдовах и сиротах, стариках и немощных – такие черты характера могли бы, на наш пока что еще непрофессиональный в то время взгляд, реинтегрировать возвращенный на свою родину народ в общесоюзный социум, способствовать познанию широким читателем его духовно-нравственного мира.

Такие мысли подвигли нас – директора Чечено-Ингушского научно-исследовательского института истории, языка и литературы и меня – заведующего сектором литературы и фольклора этого института летом 1968 года обратиться с письмом-просьбой к С.И. Липкину, которого мы знали по его переводам эпосов других народов, согласиться стать переводчиком наших «Илли». И вот его ответ:

 

Уважаемый товарищ Саламов!

Я долго отсутствовал в Москве, поэтому отвечаю на Ваше письмо только сегодня.

Мне кажется, что к такой ответственной работе, как перевод на русский язык чеченского фольклора, надо привлечь не одного поэта, а нескольких. Думаю, что в книге должны принять участие Л. Пеньковский, В. Звягинцева, Я. Козловский, Н. Гребнев. Что касается меня, то я готов принять участие в книге и как один из его переводчиков, и, если понадобится, как редактор всех переводов.

Что касается условий работы, то они обычны, общеизвестны и ни в коем случае не могут стать препятствием на общем пути.

С уважением, С. Липкин

7.Х.68

 

С этого, очень сердечного, ответа С. Липкина и началось наше с ним творческое содружество, переросшее в настоящую дружбу. Уже то, что С. Липкин сказал, что это «наш общий путь», вселило в нас надежду на благополучное начало и завершение этой, как оказалось впоследствии, большой, сопряженной со многими трудностями, работы.

Она проходила в трудные для истории и культуры республики 1970-е годы. Так, в частности, весной 1973 года на собрании общественности республики идеологический отдел Чечено-Ингушского Обкома КПСС провел разгромное обсуждение «Очерков истории Чечено-Ингушской АССР с древнейших времен до наших дней», изданных Чечено-Ингушским научно-исследовательским институтом истории, языка и литературы в 2-х томах. Это обсуждение послужило началом дискредитации истории, отдельных исторических личностей из числа чеченского народа, сыгравших видную позитивную роль в истории России. Обсуждение было вызвано тем, что обком КПСС захотел напомнить чеченцам и ингушам их якобы большую вину перед Россией. Подходящий для этого случай представился, по мнению обкома, после того, как в январе 1973 года десятки тысяч ингушей собрались на площади имени Ленина в Грозном с требованиями вернуть отошедшие во времена восстановления автономии Чечено-Ингушской АССР к Северной Осетии ингушские земли.

Принятое на состоявшемся летом 1973 года печально известном Х пленуме Чечено-Ингушского обкома КСС решение окончательно размежевало партийные органы и немногочисленную творческую интеллигенцию республики: имена ряда историков и писателей были переданы политической анафеме (Халид Ошаев, Идрис Базоркин), они были исключены из партии. Партийные выговоры с освобождением от занимаемых должностей были объявлены десяткам и сотням работникам культуры, науки и литературы.

В такой гнетущей атмосфере об издании фольклорных произведений не могло быть и речи, ибо те, кто пытался постепенно лишить народ исторической памяти, создавая из него образ врага, всячески тормозил дело собирания и публикации устного народного творчества – этого хранилища истории и духовности народа. Весьма наглядно это было продемонстрировано нам обкомом тем же мрачным летом 1973 года, когда по его указанию была уничтожена корректура IV тома песенного фольклора, подготовленного к изданию на чеченском языке.

Но наша работа с московскими переводчиками продолжалась. Группу известных в стране поэтов-переводчиков, в которую входили Римма Казакова, Наум Гребнев, Яков Козловский, Юлия Нейман, Л. Пеньковский, Инна Лиснянская, Дмитрий Голубков, Руфим Моран, Александр Галич, Нателла Горская, Поэль Карп, Тамара Жирмунская, Анатолий Найман, возглавлял Семен Липкин. Многие из них оставили высокие и восхищенные оценки переведенных ими песен.

Неоднократные поездки в Москву к переводчикам, встречи и разговоры с ними, их письма и записки ко мне оставили в моей памяти неизгладимые впечатления, обогатили мой, тогда еще относительно молодого человека, духовный мир. Помню интеллигентного и спокойного Наума Гребнева, импульсивного, чисто по-горски взрывного Якова Козловского – друга и переводчика многих поэтов Северного Кавказа, философа с энциклопедическими знаниями Семена Липкина. Часты бывали мои визиты к нему в Москву, где он жил по улице Красноармейской. Однажды мы к нему пошли вдвоем с Мусой Багаевым – тогдашним аспирантом Института археологии АН СССР (ныне выдающийся археолог, автор ряда крупных монографий). Запомнился тост, произнесенный С. Липкиным: «Давай, Муса, выпьем за Хасана – человека, одной ногой стоящего в горах, а другой – в Европе». Конечно, мне было лестно услышать такие слова от выдающегося поэта и переводчика. Помню красивую и энергичную Римму Казакову и отдаю дань большого уважения ей и ее выдающемуся творчеству. Римма Федоровна Казакова в трудные для чеченского народа 90-е и начала XXIв. посвятила ему ряд проникновенных стихотворений, в которых с новой силой вспыхнули гуманистические традиции русских классиков XIXв. Наши творческие и дружеские связи с Риммой Федоровной Казаковой продолжались уже в Москве вплоть до ее кончины в мае 2008 года.

Помню мягкую, очень женственную Юлию Нейман, очень бережно относившуюся к каждому слову оригинала. Образы и других переводчиков, в том числе и Анатолия Наймана, не тускнеют в моей памяти. С первых же шагов их работы над переводом песен я проникся к ним глубоким уважением за их небезразличное отношение, горячую влюбленность в духовный мир нашего народа. «Песня очень хорошая и вдохновляющая, предвкушаю истинное удовольствие от процесса перевода», – писал Р. Моран. А вот отрывок из письма С. Липкина: «Большой труд… закончен… Переводчики работали с чувством ответственности, с любовью. Общее настроение выразила Римма Казакова: «Жаль расставаться с вайнахами, сроднилась с ними».

Летом 1975 года переводы песен были завершены. Они долго лежали в моем рабочем сейфе, так как было бесполезно в условиях гнетущей идеологической атмосферы предлагать их к изданию. Неизвестно, сколько бы они еще пролежали, если бы не инициатива Халида Ошаева: он обратился с запиской на имя недавно до этого назначенного первого секретаря Чечено-Ингушского Обкома КПСС Александра Владимировича Власова. Приложил к записке две переведенные песни. А.В. Власов, кстати, за период своего пребывания на этом посту, немало сделал хорошего для Чечено-Ингушской Республики.

А.В. Власов дал добро. Зашевелились работники обкома, книжного издательства. Но когда эпос с нашей с Ошаевым вступительной статьей был отдан на окончательный суд Обкома, его фамилия была вычеркнута и только примерно четверть песен была рекомендована к печати. (Ошаев, как помнит читатель, за свои убеждения был ранее исключен из партии.) Но и сюжеты разрешенных песен были деформированы по идейным соображениям. Из 49 переведенных песен рецензенты-полукровки, подобранные обкомом партии, сообразуясь со своим неприятием народа, его духовного наследия, рекомендовали к печати только 13. Мы с Халидом Ошаевым долго отстаивали в обкоме партии право всех чеченских песен быть изданными, доказывали, ссылаясь на Л.Н. Толстого, А.А. Фета и известных русских ученых советского времени, в частности, профессора Л.П. Семенова, насыщенность этого эпоса идеями дружбы и братства с соседними народами, прежде всего с русским народом. Но идеологи обкома бдили.

Однако эта «внутренняя» борьба за чеченский эпос не прояснила все спорные аспекты его содержания и издания. Тогда Институт истории, языка и литературы обратился в Институт Мировой литературы им. А.М. Горького АН СССР с просьбой дать заключение на переведенные песни. 7 июля 1976г., за подписью заведующего сектором по изучению народного поэтического творчества, крупного ученого Виктора Михайловича Гацака, на имя директора А. Сангириева пришло письмо, в котором было сказано: «Направляем Вам отзыв доктора филологических наук У.Б. Далгат с дополнением в виде выдержек из протокола заседания сектора. В этих материалах поддерживается идея издания лучших песен на русском языке, отмечается наличие в рукописи ценного материала. Вместе с тем, рекомендуется критически пересмотреть состав сборника соответственно современным идеологическим требованиям…»

Мы, «критически пересмотрев состав сборника соответственно идеологическим требованиям», вновь предложили обкому партии свое видение содержания сборника. Но и этот усеченный вариант песен его не устроил. Тогда идеологи сами нашли некоего Артура Корнеева, который в своей рецензии, предъявив к народным песням требования метода социалистического реализма, отверг их содержание, посмеялся над их идеями и образами, обвинил переводчиков в незнании русского языка (!), а составителей сборника – в идеологической близорукости. Именно такого подхода к песням долго искали и добивались идеологи обкома. Судьба сборника наконец-то была «решена». Мне, руководителю этой работы, они прямо сказали: «Корнеев – последняя инстанция, и к его мнению надо прислушаться». Копию рецензии А. Корнеева со своим сопроводительным письмом я отправил С.И. Липкину. В письме привел и слова «о последней инстанции».

С.И. Липкин не замедлил откликнуться на «рецензию» А. Корнеева и на мое письмо. Он, знавший глубинную философию героических народных эпосов народов России, Востока, с негодованием отверг иезуитские выводы рецензента, его попытки перечеркнуть смысл и значение, благородные побуждения героев «Илли», предъявленные им переводчикам обвинения политического характера. «Видимо, рецензент не только не знаком с эпосоведением, с новейшими исследованиями советских ученых, с материалами симпозиумов, конференций, посвященных изучению эпических произведений народов СССР, но и с классическими трудами, затрагивающими интересующую нас проблему… Эпос – не научный исторический труд, а своеобразно понятое и изложенное изустно прошлое народа, сказ, который может быть использован в научном труде, но не может его заменить… Простите меня за изложение этих азбучных истин, но беда в том, что Корнеев не знает и азбуки».

«Есть один весьма неприятный оттенок в рецензии Артура Корнеева. В стиле тех, ушедших, лет, когда происходило нарушение ленинских норм нашей общественной жизни, рецензент предъявляет переводчикам обвинения политического характера. Он уверен, что в илли «Об Али, сыне Умара»… герой в представленном переводе песни «явно поэтизируется». Вчитаемся в обвинение: не в подлиннике, а в переводе герой поэтизируется, да еще явно. Так вот и видишь глазами рецензента поэта Римму Казакову, которая, переведя эту песню, решила «явно поэтизировать» нехорошего чеченского джигита. Сверял ли рецензент перевод с чеченским подлинником, чтобы получить гражданское и уголовное право на такое политическое обвинение? Рецензент обвиняет не только Р. Казакову в «бездумных поэтизациях» чеченских обычаев. Такое же политическое обвинение предъявляет он и Юлии Нейман, автору перевода песни «О Мусе из Зандака и о кумыке Тасухе». Рецензент пишет: «Бесстрастно и бестрепетно излагает нам переводчик то, как герой стал дважды убийцей».

Вот как: не сказитель излагает, а переводчик. Кто же дал Артуру Корнееву бесстрастно и бестрепетно возводить уголовную напраслину на переводчика? Что же, переводчик должен был «исправить», исказить текст подлинника в приятном Артуру Корнееве духе?

А нужна ли такая фальсификация? Артур Корнеев, продолжая мысль, мог бы сказать, что и Пушкин «бесстрастно и бестрепетно» излагает, порою с симпатией, чуждые нам взгляды Гасуба. Да, эти взгляды нам чужды, но Пушкин понимает – потому что любит людей, любит горцев, – что в пределах того времени, того быта, того общества, того уклада Гасуб по-своему благороден и честен».

«В руках у рецензента не только политическая дубинка: он сердит и на малограмотность переводчиков…»

 

Столь длинную цитату из ответа С.М. Липкина А. Корнееву, размахивающему политической дубинкой и обвиняющему переводчиков в малограмотности, не зная, как доказал в своем ответе С. Липкин, элементарных правил русского языка, я привел, чтобы показать читателю: какие были судьи и какими приемами они пользовались в те годы, чтобы отсечь от истории народа его духовное (песенное) наследие, насчитывающего в своем развитии более 450 лет, и тем самым прервать духовно-нравственную связь поколений.

«Коллектив поэтов-переводчиков, – писал С.И. Липкин, – с помощью ученых-фольклористов Чечено-Ингушетии работал над переводами илли с полной отдачей сил, с сознанием ответственности перед советским читателем за свой нелегкий труд. Некоторые переделывались почти заново. Русские поэты старались найти не только смысловые, но и ритмические соответствия подлиннику… Русские поэты, работавшие с прилежанием и вдохновением, исполнили свою работу много лет назад и терпеливо, долгими годами, ждали выхода в свет книги – терпеливо, так как понимали те трудности, которые возникали перед составителями и издателями, и вот – благодарность за долготерпение: их работы предлагают изъять.

Если это случится, то я сниму свое имя как редактора переводов – благо я не получил за редактуру гонорара».

 

Да, русские поэты-переводчики «работали над переводами чеченских илли с полной отдачей творческих сил, с прилежанием и вдохновением», я бы даже сказал – с любовью, да, они терпеливо и долгими годами (1968-1978) ждали выхода в свет книги, но мы, инициаторы издания песен на русском языке и составители, были бессильны против политической дубинки того времени.

В 1979 году, в Грозном, книга была издана под названием «Илли». Но радости и морального удовлетворения эта работа нам не принесла. Вошедшие в книгу песни (вместо изъятых в переводах названных переводчиков в нее были включены сложенные сказителями песни на революционную тематику) не дают, разумеется, полного представления о богатстве эпического наследия чеченского народа. Песни народа, которые, по словам профессора Леонида Петровича Семенова, могли бы быть поставлены «рядом с самыми выдающимися созданиями творчества народов нашей страны, Запада и Востока», были кастрированы, запрещены к изучению, принесены в жертву идеологическим установкам. Но, повторяю: перевод и частичное издание чеченских илли не могли бы быть осуществлены, не будь рядом Семена Израилевича Липкина с его чистотой помыслов, с гражданскими порывами способствовать пропаганде, расцвету и сближению братских культур нашей страны.

С.И. Липкин особенно любил Северный Кавказ. Сыновние чувства к этому прекрасному краю у него возникли в те его молодые годы, когда он еще до начала Великой отечественной войны бывал здесь, соприкоснулся со своеобразным духовно-нравственным миром северокавказских народов, переводил их поэтов на русский язык, помогал им публиковаться в центральных изданиях.

Своими впечатлениями о тех людях, времени С.И. Липкин делился с нами, когда он в составе группы переводчиков, а затем и с Инной Лиснянской приезжал в Чечню в разгар работы над переводами чеченских героических песен «илли».

Его воспоминания о днях минувших, о возникших у него чувствах своего духовного родства с горскими народами приобретали нотки горечи, когда речь заходила о депортации ряда их в Среднюю Азию и Казахстан. Эта горечь, оказывается, постоянно жила в его сознании, в его душе.

В конце 80-х годов ХХ в. С.И. Липкин – выдающийся поэт и переводчик – написал и опубликовал в журнале «Дружба народов» (1989, №5-6) крупное прозаическое произведение «Декада: летописная повесть». В ней воссоздана общественная и литературная жизнь оставшихся на родине горских народов в условиях подавления личности слежками, доносительством, бутафорских праздников, посвященных «расцвету» национальных культур в период «бесконфликтности» в литературе и общественной жизни страны.

С.И. Липкин нарисовал образы легкоузнаваемых из истории страны лиц, ответственных за эту трагедию народов. Повесть пронизана душевной болью повествователя, ставшего очевидцем той трагедии. Вот утро выселения народов: «А горы стояли, смотрели, вспоминали и плакали, плакали никогда не замерзающими слезами родников. И никогда не замерзнут эти слезы. Умрут десантники, и дети десантников, и внуки десантников, а горы будут стоять, думать, вспоминать, плакать и вовеки не высохнут на их морщинистых лицах родники слез» (№5, с. 60).

 

…Чувства благодарности и долга перед С. Липкиным и его коллегами – поэтами-переводчиками – у меня с годами не проходят, но усиливаются.

 

 

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

©НАНА: литературно-художественный, социально-культурологический женский журнал. Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ. При использовании материалов сайта гиперссылка на сайт журнала «Нана» обязательна.